Он передёрнул плечами, отгоняя невесёлые мысли, а когда снова приник к прицелу, моряка в проёме уже не было.
Мозер облегчённо выдохнул.
«Это хорошо, что ты спрятался, – подумал он почти с благодарностью. – Не дразни меня, русский. Господин оберст‑лейтенант не простит мне, если я в тебя выстрелю».
И тут слева, метрах в ста от дома, на фланге, грохнул взрыв, и следом тут же второй.
Мозер перевёл бинокль. По изрытым остаткам улицы к дому короткими перебежками через развалины подбирались серо‑зеленые шинели. «Наши атакуют дом», – понял он. И уже напоролись на мины: вон там, где рвануло, лежат двое и не шевелятся.
Сбоку зашуршало. Мозер было вскинулся, но это подполз Бруно Хаас.
– Приказ оберст‑лейтенанта, – проговорил фельдфебель невозмутимым голосом. – Открыть огонь по дому. По любым целям. Но важно – маскируемся под атаку: пехота стреляет, и мы стреляем. В голову не бить. Это признак снайпера, а нас здесь нет. – Хаас помолчал и добавил уже от себя: – Оберст‑лейтенант знал про эту атаку ещё с вечера. Потому и вывел нас нынешней ночью.
Он оттолкнулся локтями и пополз дальше по цепочке, к Кесслеру.
«Наконец‑то», – выдохнул про себя Мозер, и ладони у него вспотели.
С немецких позиций застрочил пулемёт, поддерживая атаку. В доме отозвались: в бойницах и окнах показались стволы, ударили выстрелы. Но наступающие шли с фланга, туда у русских выходило меньше бойниц, и часть сектора закрывал завал: стрелять им приходилось под острым углом, через край проёмов.
«Хитро, – подумал он. – С фланга зашли, где у них стрелков меньше. Одно подвело: мины выдали атаку раньше времени, а так бы…»
Сам он пока не стрелял. Его учили бить наверняка, а бой ещё не разгорелся: одиночный винтовочный выстрел пока ещё можно было вычленить из этой редкой перестрелки. Мозер лежал и наблюдал, и с его позиции было всё прекрасно видно: и цепи в шинелях цвета фельдграу, и дом, огрызающийся из бойниц.
А потом он увидел и то, чего ждал.
Русские потащили станковый пулемёт. Двое, пригибаясь, перекатывали «максим» на левый фланг, и ещё один нёс две плоские металлические коробки на гибких ручках, наверное, с запасными лентами.
«Вот оно».
Мозер поймал в прицел наводчика, повёл, выбрал упреждение и выжал спуск.
Выстрел грохнул. Но русский в самую последнюю долю секунды рванулся вперёд, налегая на станок, и пуля прошла у него за спиной. Мгновение спустя расчёт нырнул за обломки, и «максим» пропал из поля зрения вместе с ним.
«Вот чёрт. Промазал».
Где‑то в стороне хлопнул винтовочный выстрел: кто‑то из своих снайперов тоже вступил в дело. Бой густел, треск стоял уже сплошной, и одиночные выстрелы тонули в нём без следа. Рейнгардт всё рассчитал верно.
Мозер снова прицелился в сторону дома.
В окне второго этажа мелькнул силуэт, исчез, показался снова. Мозер довёл прицел и разглядел: на рукаве у силуэта белела повязка с красным крестом, и на боку висело что‑то вроде санитарной сумки.
Санитар. В таких не стреляют. Мозер усмехнулся про себя: а, к черту! Он выжал спуск, грохнул выстрел.
Человек с повязкой дёрнулся и исчез в глубине комнаты.
«Есть!» – обрадовался Мозер. – «Попал»!
Больше в окнах никто не показывался. Проёмы разом опустели: русские поняли, что высовываться опасно. Мозер с досадой закусил губу. Ну как же так? Только началось.
А немецкая атака тем временем захлебнулась. Русские всё‑таки успели переставить пулемёт на фланг, и он заработал оттуда длинными очередями. На поле рвануло ещё дважды: перебегая, пехота напоролась на новые мины. Серо‑зеленые шинели залегли, попятились, потянулись назад к развалинам, и всё стихло.
«Негусто, – с досадой думал Мозер, разглядывая опустевшее поле. – Одного санитара я снял. Убил или ранил, и того не понял. А этот выскочка Кесслер наверняка успел свалить пару пулемётчиков, а то и русского командира: у него позиция для такой работы выгоднее…»
Размышляя так, он уже выискивал по проёмам следующую цель. О том, что после выстрела полагалось сменить позицию, о правиле, которое им вбивали ещё в Дёберице, Мозер в пылу боя вспомнил слишком поздно.
Первой пришла пуля.
Она щёлкнула о плиту у самой его головы, больно обдав щёку бетонной крошкой, и только потом, с отставанием в долю секунды, издали докатился сам звук.
Бах!
– О мой бог… – Мозер отпрянул и подался назад, вглубь своей норы, обдирая локти. Щека горела от крошки, сердце колотилось где‑то в горле.
«Это Призрак. Это он. Он меня видел. Он меня всё это время видел!»
Мозер утянул за собой винтовку, перекатился, прополз под плитой и осторожно выглянул уже с запасной позиции, из другой щели, и сначала посмотрел через бинокль.
И увидел его.
В глубине дальнего оконного проёма, в темноте, целился человек. Какой‑то щуплый, судя по силуэту, невысокий и худой. Винтовка его не лежала на подоконнике, а висела в помещении на каком‑то гибком подвесе, на верёвке, что ли. Мозер вгляделся до рези в глазах и не поверил: оптического прицела на винтовке не было.
Он отбросил бинокль, схватил винтовку, поймал проём. Слабенькое полуторакратное стекло съело всё: в темноте глубины не осталось ни человека, ни подвеса, одна чернота.
Мозер выстрелил наугад, в эту черноту, откатился, сменил позицию и тут же снова схватил бинокль.
В проёме было пусто.
«Промазал, – он сплюнул с досадой бетонную пыль, скрипевшую на зубах. – В самого Призрака промазал».
И только отдышавшись, уже сообразил. «А впрочем… Наверное, это был всё‑таки не Призрак. Не может же Призрак стрелять без оптического прицела? Не может. – Мозер потрогал посечённую крошкой щёку и покосился на дом. – Или может? На то он и Призрак».
* * *
– Таня! Танюша!
Ванька подскочил к лежащей на полу девушке, осторожно приподнял её голову, подтянул за плечо к себе. На груди у неё, справа, темнела аккуратная дырочка, маленькая, и вокруг этой дырочки по ватнику быстро расползалось тёмное пятно крови.
– Сюда! Скорее сюда, помогите! – закричал Ванька не своим голосом. – Таню ранили!
Он кричал «ранили», а у самого внутри всё похолодело. Ранили. Хоть бы так! Хоть бы только ранили!
Он видел такие дырочки на груди и знал, что бывает потом, и сейчас изо всех сил старался этого не помнить и не знать. Дышит она или нет, он понять не мог: лицо у Тани сделалось белое, глаза закрыты, и ни одна ресничка не дернется. И от самой этой неподвижности делалось страшно.
Кто‑то оттеснил Ваньку.
– А ну пусти. Дай гляну!
Это оказался Коровин. Старшина упал на колени рядом, тут же склонился ухом к губам девушки, прижал пальцы к шее. Секунды, казалось, растянулись в час.
– Жива, – выдохнул старшина. – Жива, ребятушки! Дышит!
И сразу будто стало можно двигаться, дышать самим.
– Пакет! Перевязочный, живо!
Коровин рванул зубами обёртку, вложил тугой тампон прямо под ватник на рану и своей твердой, будто тоже кирпичной, как всё вокруг, рукой придавил Ванькину ладонь сверху.
– Держи. Прижимай, не отпускай. Вот так, вот так, милая… Носилки надо. Под берег её, в госпиталь, немедля.
И Коровин убежал за носилками.
Немцы к тому времени уже откатились. Внезапного удара у них не вышло: Ванькины сапёрные гостинцы сработали как надо, рванули на подходе и подняли дом раньше, чем атакующие добрались до мёртвой зоны.
Атаку отбили, вроде бы, и без большой беды. Так им казалось сначала. Но нет… Пулемётчик во фланговом гнезде и двое бойцов у проёмов были убиты наповал, каждый одной винтовочной пулей, прилетевшей невесть откуда. Похоже было на снайпера, но и непохоже тоже: снайпер бьёт в голову, а этих всех взяло в корпус, как берёт шальная пуля в общей трескотне. И еще Таня взяла на себя такую вот шальную пулю…
Никто в доме Потапова в тот час не заподозрил, что по ним этим утром работала целая снайперская группа.
