Через океан (СИ) - Алмазов Игорь

Новицкий считал мне пульс раз в неделю, как уговорено. За две недели наперстянки перебои стали реже. Раз на двадцать ударов вместо раза на двенадцать, и наполнение выровнялось. В глазах у него не рябило, не тошнило, и я держал ту же малую долю и прибавлять не стал.

— Ну как? — спросил он двадцать третьего.

— Лучше, ваше благородие.

— Гм.

И больше мы об этом не говорили.

Письма я дописывал по вечерам. Маршаллу вышло длинное, и вышло оно почти целиком про обварку. Как лил воду полчаса, отчего не вскрывал пузыри, как обрезал вокруг прикипевшего и как считал воду ладонями. И про мёд с известковой водой, взятый из его же тетради, я тоже написал.

Честно приписал, что не знаю, отчего мёд помогает, и что он тоже не знает, и что мы с ним в этом сошлись.

А Мэри я дописывал медленно, и всякий вечер оставлял на середине.

Двадцать пятого утром я собрался к вахтенному начальнику. И, собравшись, сообразил, что за три месяца не сказал ему ни одного слова по делу.

Фёдор Иванович Кутыгин, лейтенант, тридцати двух лет. На «Камчатке» он второй после Филатова и держит вахту, и по всему, что я видел, держит хорошо. А знакомы мы с ним не были.

За три месяца мы не имели друг в друге надобности. Он не болел. Ни разу, ни единым днём, и в лазарет ко мне не приходил даже с занозой. У него в вахте калечились не чаще прочих, и всё, что я про него знал, я знал со стороны. И потому, когда я шёл к нему с бумагой, я шёл к человеку вовсе незнакомому.

Нашёл я его на шканцах, у нактоуза.

— Фёдор Иванович, дозвольте.

— Слушаю.

Он обернулся вполоборота, не отходя от нактоуза и не сняв с него руки. Человек он был невысокий и сухой, с обветренным до кирпичного цвета лицом, и стоял так, как стоят люди, простоявшие на ногах половину жизни: ровно и без усилия, и не переступая.

— Я к вам с медицинским представлением.

— Подавайте, — он взял лист и прочёл, и прочёл до конца, не пропуская. — Четвёртый пункт. Вы предлагаете не производить работ с одиннадцати до трёх.

— Предлагаю.

— Это невозможно.

Я приготовился к разговору.

— Отчего невозможно, ваше благородие?

— Оттого, что это четыре часа, — сказал Кутыгин. — Работы у меня идут от шести до шести, двенадцать часов. Вычеркните середину — останется восемь. А работ в штиль прибавилось вдвое, потому что всякий час ловим ветер.

— Я это видел.

— Видеть видели, а не посчитали.

— Посчитайте вслух, Фёдор Иванович. Аврал при перемене ветра занимает от четверти часа до получаса, и за сутки их бывает от трёх до шести. Сверх того идёт обыкновенная работа. Помпы, приборка, починка, вахта у бочки, которую я же и завёл.

Ежели вычеркнуть четыре часа середины дня, всё это придётся уложить в восемь.

— И тогда, — сказал Кутыгин, — у меня люди будут работать без роздыха с шести до одиннадцати и с трёх до шести. И вы придёте ко мне через неделю с тем же листом и другими жалобами.

— Стало быть, вы отказываете.

— Стало быть, я вам объясняю, — поправил он. — Отказываю я по другой причине.

— По какой?

— Оттого, что распорядок вахт устанавливает старший офицер с утверждения капитана. И ежели я его переменю по бумаге от подлекаря, меня спросят, с каких пор медицинская часть распоряжается вахтами. И спросят правильно.

Я стоял и не знал, что делать дальше. Три месяца всё, что я предлагал, проходило. Известь прошла, уголь прошёл, кружки прошли, правила прошли. Я привык, что меня выслушивают и делают. А тут мне сказали «нет», и сказали разумно.

— Фёдор Иванович.

— Слушаю.

— Дозвольте я вам объясню, отчего я это прошу.

— У вас четверть часа, — ответил он.

И я изложил. Что удары случаются между полуднем и двумя, и что это счёт, а не догадка. Пять случаев за три дня, и все пять в этот промежуток. Что человек, свалившийся от солнца, выбывает на трое суток, а вовсе не на час, и что за три дня я потерял из строя пятнадцать человеко-дней. Что ежели так пойдёт, к Рио у нас будет лежать половина.

И что четыре часа в сутки я прошу ради работы, а не ради людей, потому что за эти четыре часа мы теряем больше, чем выигрываем.

Кутыгин слушал не перебивая.

— Пятнадцать человеко-дней, — сказал он, когда я кончил. — Вы это считали?

— По дням, ваше благородие. Вот тут записано.

Он взял тетрадь, поглядел на страницу с именами и числами и вернул.

— Хорошо. Тогда так, — он глядел не на меня, а вверх, на обвисшие паруса, и губы у него шевелились. — Полностью отменить не могу. Могу перенести. Приборку с полудня на шесть утра. Помпы на вечер. Починку под тент.

— А ловля ветра?

— А ловля ветра останется, потому что её не перенесёшь, — он пожал плечами. — Зато аврал длится четверть часа, и это не работа на солнце, а пятнадцать минут.

Тут я поглядел на него по-новому. Шёл я к этому человеку как к препятствию и приготовился давить, приводить доводы и, ежели надо, идти через Новицкого к капитану. А он выслушал, взял мой счёт, признал его и за две минуты перестроил всё своё расписание. Без обиды, без торга и без единого лишнего слова.

— Благодарю вас, Фёдор Иванович.

— Не за что, — он уже глядел мимо меня, на горизонт. — Только у меня к вам условие.

— Слушаю.

— Впредь подобные представления подавайте через вахтенного начальника. Мне или кто стоит на вахте.

— А я разве не так?

— Не так, — сказал Кутыгин. — Вы пришли ко мне напрямую, а до того, я слышал, ходили прямо к капитану.

— Ваше благородие, я…

— Я вас не корю, — он поглядел на меня. — Я вам объясняю, как оно устроено. Ежели всякий станет ходить через голову, вахтенный начальник перестанет знать, что делается у него в вахте. И тогда он не начальник.

Тут он был кругом прав.

— Понял, Фёдор Иванович.

— Вот и славно.

Уходя, я заметил у него одну вещь. На нактоузе, под рукой, лежала маленькая книжка в кожаном переплёте, потрёпанная. Стихи.

От этого человека я ждал чего угодно, кроме стихов. Сухой, счетоводный, говорящий цифрами, никогда не болевший и не улыбнувшийся при мне ни разу. И у него на нактоузе лежит томик, зачитанный до того, что корешок разъехался.

Филатов пришёл ко мне сам, в тот же день, к вечеру.

После его удара у нас с ним переменилось всё. Три месяца он под меня подкапывал, и подкапывал умело, а после того, как я его вытащил из-под солнца, сказал мне прямо, что теперь должен и подличать не станет.

— Андрей Ильич.

— Никандр Иванович.

Сел он не сразу и сел осторожно, и прежде чем сесть, взялся рукой за переборку. Я это увидел и ничего не сказал. Лицо у него было в испарине, а в лазарете у меня не жарче, чем везде. И щурился он на свечу так, как щурятся, когда в голове стоит.

— Я к вам с добрым известием. Ваши распоряжения по штилю приняты. Все четыре.

Я поднял голову.

— Как все четыре?

— Так. Тенты, вода, соль и работы.

— Работы отменили?

— Перенесли, — Филатов улыбнулся. — Фёдор Иванович предложил перенести, я поддержал, и в кают-компании прошло.

— Благодарю вас.

— Не за что. Правда, вышло не совсем гладко.

— Что значит не гладко?

— Возражали двое, — Филатов пожал плечами. — Один говорил, что мы разбалуем команду. Другой, что распорядок менять в плавании нельзя.

— И что?

— И я им объяснил.

— Никандр Иванович. Как вы им объяснили?

— По-разному, — он поглядел на меня с приветливым лицом. — Одному напомнил про рапорт, который он подавал в прошлом году и который остался без движения. Другому сказал, что Василий Михайлович про эти распоряжения знает и одобряет.

Мои распоряжения прошли. Они прошли, и они правильные, и от них людям станет лучше, и в этом нет ни малейшего сомнения.

А прошли они так, что я бы этого не выбрал никогда. Один человек прижат старым рапортом. Второму сказано то, чего ещё нет.