Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий

В трибунах, третий ряд — Арина, подруга и соперница Лили. Тёмные волосы собраны в хвост. Смотрит на Лилю, не отрывая взгляда. Рядом с ней — Илзе Янсоне. Седые волосы, строгий костюм. В руке — сигарета. Лицо невозмутимое. Смотрит на корт, как энтомолог на редкое насекомое.

За ними — группа журналистов. Шушукаются, кивают, переглядываются, разве что пальцами на Лилю не показывают.

— Это та, что вчера Ковалёву разгромила?

— Она самая. Какая-то волейболистка из Колокамска, представляете! Вот сенсация будет если и сегодня…

— Да не придумывайте вы! Кляйн её за десять минут съест. Восточногерманская школа тенниса, дисциплина…

— Не знаю… Ковалёва-то третий номер посева была. Одна из трех фавориток.

— У Ковалёвой колено болело. Вот и всё. Видели, как эта Бергштейн вчера ее по корту гоняла?

— Жалко что меня вчера не было…

В трибунах, слева от корта — делегация ГДР. На скамейке Кляйн сидит ее тренер — полковник Герхард Мюллер. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо жёсткое, изрезанное морщинами. Узкие губы. Холодные серые глаза. На нём — тёмный костюм, белая рубашка, узкий галстук. На коленях — кожаный блокнот, открытый на чистой странице. В правой руке — карандаш. Мюллер сидит неподвижно. Смотрит на Кляйн. Не моргает.

На трибунах — группа поддержки девушки из ГДР ее мать, Хильдегард Кляйн и сестра Ингрид. Похожа на Гизелу — те же светлые волосы, те же серые глаза. Но лицо чуть мягче.

На корте — сама Гизела Кляйн. Высокая, жилистая, мускулистая. Волосы светлые, коротко острижены. Лицо угловатое, скулы острые. Глаза серые, холодные. На ней — тёмно-синяя спортивная форма с эмблемой ГДР на груди.

Она смотрит на противоположную сторону корта.

Там — Лиля Бергштейн. Она стоит у задней линии и прыгает на месте. Пружинисто. Легко. Как волейболистка перед подачей. Переминается с ноги на ногу.

Она улыбается. Кляйн смотрит на неё, не испытывая никаких эмоций, как и учил ее тренер. Чем меньше вовлекаешься в игру эмоционально, тем легче играть самой, тем труднее сопернице задавить тебя морально или раздергать. Теннис на высоком уровне — это не только техника, сила и скорость, это и психологические игры.

Но Кляйн тренировалась с шести лет. Каждый день. Без выходных. Её тренер — полковник Мюллер — говорил: «Теннис — это война. Корт — поле боя. Противник — враг. Ты — оружие. Точное. Безотказное. Смертельное».

Она выиграла двенадцать турниров в ГДР. Четыре — международных. Играла на Уимблдоне (второй круг). На Ролан Гаррос (третий круг). На Открытом чемпионате США (первый круг, вылетела от Навратиловой — но это Навратилова, там не стыдно).

Кляйн — седьмой номер посева на этом турнире. А эта девчонка — вообще никто. Волейболистка из провинции. Играет первый серьёзный турнир в жизни. Вчера обыграла Ковалёву — но Ковалёва была травмирована, все видели, как она хромала. Воспринимать ее как соперницу? Даже не смешно.

Кляйн сжала ракетку.

Судья поднял микрофон: — Матч четвертьфинала всесоюзного турнира. Лиля Бергштейн — он кивнул в сторону Лили — против Гизелы Кляйн. Счёт в сетах: ноль—ноль. Первый сет. Подаёт Кляйн.

Лиля подняла руку, помахала в сторону трибун.

— Всем привет! — крикнула она, широко улыбнувшись.

Кто-то в трибунах рассмеялся. Кто-то махнул в ответ.

Потом Лиля повернулась к Кляйн. Широко улыбнулась.

— Hallo! Viel Glück! (Привет! Удачи!)

Кляйн замерла. «Она говорит по-немецки?»

Лиля наклонила голову набок, всё ещё улыбаясь:

— Ich bin Lily. Aus Kaliningrad. (Я Лиля. Из Калининграда.)

Пауза. Лиля чуть запнулась, потом добавила мягко:

— Früher Königsberg. (Раньше Кёнигсберг.)

Кляйн молчала. Смотрела на эту… эту улыбающуюся блондинку в дешёвой форме, которая стояла на противоположной стороне корта и говорила на её языке.

«Калининград. Кёнигсберг». Бывшая Восточная Пруссия. Немецкий город. Отобранный. Переименованный. Заселённый советскими людьми. А эта девочка… она немка?

— Du… du bist Deutsche? (Ты… ты немка?) — спросила она.

— Ja. Meine Eltern sind Deutsche. Wolgadeutsche. (Да. Мои родители — немцы. Поволжские немцы.)

Она улыбнулась ещё шире:

— Aber ich bin in Königsberg geboren. (Но я родилась в Кёнигсберге.)

На трибунах делегация ГДР напряглась.

— Gut, — сказала Кляйн. — Dann lass uns spielen. (Хорошо. Тогда давай играть.)

Лиля кивнула:

— Ja! Ich freue mich! (Да! Я рада!)

Кляйн отвернулась от этой улыбающейся блондинки и направилась к линии подачи, доставая из кармана шорт новый жёлтый мяч. Она чувствовала на себе взгляд полковника Мюллера — тяжёлый, оценивающий, холодный, как всегда. Он наблюдал за каждым её движением, анализировал каждый шаг, каждое решение. Двенадцать лет тренировок научили её не обращать внимания на это давление, превратить его в топливо для своей игры.

Она встала у линии. Ноги на ширине плеч, вес перенесён на левую ногу. Мяч в левой руке, ракетка в правой. Глубокий вдох. Выдох. Концентрация.

«Сто двадцать пять километров в час. Правый дальний угол. Покажем этой провинциалке, что такое настоящий теннис».

Подбросила мяч высоко и ровно над головой, проследив его траекторию до самой верхней точки. Взмах ракеткой — резкий, взрывной, отточенный тысячами повторений на тренировках.

БАХ!

Мяч сорвался с её ракетки как снаряд из пушки — низко, резко, с сильным вращением, придававшим ему дополнительную скорость после отскока. Сто двадцать пять километров в час, может быть даже чуть больше. Идеальная подача, именно такая, какую требовал полковник Мюллер: точная, безжалостная, не оставляющая сопернице времени на размышление. Мяч летел прямиком в правый дальний угол корта, туда, куда большинство теннисисток не успевают добежать даже при всём желании.

Трибуны ахнули — звук был такой, словно зрители разом втянули воздух.

Мяч впечатался в грунт, подняв облачко красной пыли, отскочил низко и устремился дальше, к самой ограде корта.

«Эйс», — с удовлетворением подумала Кляйн, уже готовясь услышать объявление счёта судьёй.

И тут раздалось:

ПАХ!

Мяч вернулся.

Кляйн замерла на месте, не веря своим глазам. Мяч описывал высокую дугу в воздухе, летел медленно, с сильным навесом, и приземлился ровно за линией подачи, почти в самом центре корта. Она моргнула раз, другой, пытаясь осознать произошедшее, и только тогда посмотрела на противоположную сторону.

Ее соперница стояла в правом дальнем углу корта — именно там, куда прилетела та убийственная подача. В её правой руке всё ещё застыла ракетка после удара, а на лице играла довольная улыбка.

«Она приняла⁈ Как она вообще успела туда добежать⁈ КАК⁈»

На трибунах слева от корта полковник Мюллер размеренно делал пометки в своём кожаном блокноте, не меняя выражения каменного лица. Его карандаш скользил по бумаге ровными движениями: «Reaktionsgeschwindigkeit: außergewöhnlich» — скорость реакции исключительная.

Рядом с ним Хильдегард Кляйн ещё сильнее сжала кожаную сумочку, так что костяшки пальцев побелели. Она наклонилась к полковнику и прошептала с плохо скрываемым беспокойством:

— Das kann nicht sein… (Этого не может быть…)

Мюллер даже не поднял головы от блокнота:

— Doch. (Ещё как может.)

Ингрид Кляйн сидела на ряд выше и смотрела на корт широко открытыми глазами. Она видела много хороших теннисисток за свою карьеру, пока травма не оборвала её путь в профессиональный спорт, но эта русская девчонка двигалась как-то… иначе. Не как теннисистка. Легче. Быстрее.

— Sie ist sehr schnell, — тихо сказала она сама себе. (Она очень быстрая.)

Кляйн встряхнула головой, прогоняя оцепенение, и шагнула вперёд к мячу, который уже опускался после высокого отскока. Грунтовое покрытие всегда меняет игру — мяч отскакивает выше и медленнее, чем на хардовом корте, и это требует других расчётов, другого тайминга. Ей пришлось отступить на шаг, чтобы занять удобную позицию для удара с отскока.