Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис

Жена умерла ещё четыре года назад. Рак… Долго, бедная, мучилась. Сын выбрал службу, решил пойти по моим стопам. Ведь я до того, как уйти в педагогику, тоже хлебнул окопных запахов.

Да уже нет и сына… Погиб он, защищая интересы умирающей Родины, окраины которой полыхали в огне и утопали в крови. Погиб и даже не оставил после себя хотя бы внуков. А невестка… так она уже замужем. Так чего меня, старого человека, пугать?

Я зашёл в свой кабинет. Большую часть своей жизни я преподавал историю и географию. Хотя приходилось даже подменять и по физике, и по математике.

Право еще преподавал как-то в университете. Но высшие учебные заведения мне не нравились. Куда больше по душе было наблюдать за взрослением людей.

Взглянул в окно. К школе подъехали две машины: новомодный мeрседес и ещё одна иномарка. Не успеваю их изучать. С жигулями было проще. Там и считать нужно только до девяти.

— Быстро вы, — сказал я, направляясь на выход.

Остановившись перед покосившейся дверью, я взглянул на свой кабинет. Вся школа или не вся, но свой кабинет я отремонтирую за собственные деньги. И тогда буду преподавать историю так, как сочту нужным. И правоведение тоже, которое тут, в лицее, как раз ввели с этого года. Эти ребята — наше будущее, и пудрить им мозги под пафосной вывеской я не дам. Пусть бы Родину любили, уж какая она сейчас есть, да вся наша.

— И хрен вы меня выгоните, потому как вам нужен народный учитель, пусть даже и не существующей уже страны. Иначе как вы будете сюда привлекать детей? Брать на этот… на понт и стричь американцев? — сказал я, усмехаясь.

Люблю, знаете ли, на старости лет, поговорить с умным человеком… с собой.

На крыльце меня уже ждал мордоворот, который, это хорошо, что разговаривать умел, пусть и односложно.

— Господин Старченко передал вам деньги, — сказал молодой парень с широкими плечами и со сломанными ушами, явно борец.

— А как же документы подписать? — удивился я. — Вы вот так отдаёте мне деньги?

Явно бандитского вида молодые люди рассмеялись. Да я всё прекрасно понимал сам. Кто же будет спорить с господином Старченко. Однако документы мне тут же вручили.

Я внимательно посмотрел на деньги — мало ли, вдруг подсунули простые бумажки, как это называлось — «куклу». Пару стодолларовых купюр достал и проверил на водяные знаки. «Поласкал» мертвых американских президентов на купюрах. Нет, я не извращенец какой. Но говорили, что воротники их пиджаков шершавые — это еще одна степень защиты баксов.

— Старый за базар отвечает! — сказал, заметив это, один из бандитов.

Я ничего не ответил, вернулся в школу и тут же направился к кабинету директора.

— Вот! Тут пятьдесят пять тысяч долларов, — сказал я, доставая деньги из пакета и демонстрируя их директору. — Хватит, чтобы сделать ремонт пятнадцати или даже больше кабинетов.

Глаза Пальчикова загорелись. Мне даже показалось, что он в таком состоянии способен на преступление. Обезумевший, фанатичный взгляд, ну надо же!

— Я сам займусь поиском строителей. За хорошие деньги и в две недели всё сделают. Будем закрывать по одному классу, по очереди, — сказал я, пряча долларовые пачки в черный пакет с надписью на русском языке «БМВ». — Но только давайте договоримся твёрдо — преподавать историю я буду так, как посчитаю нужным. И не волнуйтесь, буду придерживаться рекомендаций Министерства образования.

— Вот сумасшедший… Вы что, действительно готовы потратить свои кровные? — Пальчиков не верил.

Я ему ничего больше не объяснял. Разве этот человек примет такой поступок? Да, наверное, вообще мало кто понял бы, если только моя Катюша. Это нужно быть… мной, чтобы ощутить в полной мере подобною эйфорию. Ведь я утёр нос этим нуворишам, которые сами себя называют «новыми русскими». А я бы называл «недобитыми».

Повернувшись к Пальчикову спиной, я, наконец, прижал руку к набрякшему кому в груди и зашагал домой.

Подхватив куртку, расстегнул новый портфель и поискал там упаковку из фольги. Валидол под язык, но что-то не сильно помогает. Сердце продолжает стучать, словно куда торопится, и покалывать.

Пальчиков зря мне тыкал зарплатой. Я и на пенсию свою проживу, но ребят бросать в эти смутные времена было жалко. Куда их утянут? И пусть мой золотой век учителя уже в прошлом, но забыть, как всё было, я не дам. Да и права была Катя. Только закончу работать, тут же костлявая придёт за мной.

А деньги? Так, в отличие от большинства бывших граждан Советского Союза, я вовремя сориентировался в событиях. Настоящий историк должен знать закономерности и понимать, куда катится общество.

Так что все деньги, которые у меня лежали на сберкнижке — а там было немало, — я вовремя перевёл в золото. И теперь не обанкротился, а даже немного в плюсе, так как этот металл растёт в цене. Да и зарплата… тут Пальчиков не врал, конечно.

Я посмотрел по сторонам на светофоре и двинулся через дорогу, предварительно пропустив мчавшийся на большой скорости «форд».

— Алло? Костыль, ты? — как только старый учитель вышел за дверь кабинета директора школы, Пальчиков тут же набрал своего знакомого.

— Пальчик? Ты, что ли? — ответили на другом конце провода. — А говорили, что нужным людям занес, и дириком лицея поставили. Теперь при портфеле и воротничке, или всё-таки нет, если мне звонишь?

— Не о том. Дело есть… — взяв телефон в руки, Пальчиков подошёл к двери.

Приоткрыв её, он выглянул в коридор, проверил, чтобы никого поблизости не было, благо провод от телефона это позволял сделать. Вернувшись в кресло, Пальчиков продолжил разговор.

Он то и дело шевелил пальцами на свободной руке, будто бы представляя, как пересчитывает деньги. Зелёные купюры из той пачки.

— Понял тебя. Делюга фартовая. Говоришь, у деда уже нет никого? И сердечко шалит? — спрашивал его тем временем друг детства Пальчикова, Костя Королёв.

Теперь он бандит, но такой — мелкий, которого, если что, можно и кинуть. На это и рассчитывал Пальчиков, который имел выход на куда более серьёзных людей. Но с серьёзными нужно делиться.

Знакомых улиц я почти не видел от злости и растерянности. Когда и почему мы свернули не туда? Куда же делась национальная гордость? Перестали быть советскими, но всё ещё никак не станем русскими… За сто лет две империи угробили.

Если потеряем идентичность, то просто растворимся, станем биомассой. Человек, не помнящий своего родства, — это не человек. Ведь мы, род людской, отделились от животного мира именно тем, что смогли наладить передачу собственного опыта: тысячелетиями учились делать малое и передавали эти знания своим детям.

И только в этом первопричина появления цивилизации. И вот сейчас я отчётливо вижу: у нас отнимают цивилизацию — коверкают историческую память, делают нас виноватыми в том, чего мы даже не думали совершать, замещают наше прошлое своим.

— Того и гляди, американцы будут рассказывать, как они в одиночку победили нацистскую Германию, — усмехнулся я, открывая замок своих царских хором. — И что ядерную бомбу СССР на Японию скинул.

Когда-то, было дело, меня даже упрекали, что я богато живу. Это как раз после того, как умер мой отец, бывший известным в Советском Союзе литератором, пробовали меня на зуб. Но только кариес себе заработали. Этот, что рекламируют по телевизору бес памяти. Причём зачастую упрекали-то те, у кого были квартиры, может, и чуть поменьше, но шкафы и сундуки — уж точно толще.

Разувшись в коридоре, я бережно повесил костюм-тройку на вешалку и, надев свои потёртые, но такие родные тапки, направился на кухню.

Рука дёрнулась к турке — уж очень я люблю кофе.

— Хлясь! — тут же ударил я по правой руке.

— Нельзя. Сердце, — со вселенской скорбью в голосе вслух сказал я, одёргивая себя.

Открыл угловую створку кухни и со вздохом разочарования достал корвалол. К сожалению, но сегодня это мой главный напиток.

Набрал из-под крана воды. Сорок капель накапал в граненый стакан. После, морщась, словно пил отраву, хотя на вкус так оно и было, залпом влил в себя неприятно пахнущую жидкость. Не люблю запах больницы и вообще медицины. Кажется, что именно так пахнет старуха с косой.