Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Новое купе оказалось занято. Напротив меня, у окна, сидел невысокий, сутулый, с редкими волосами, что вились вокруг его большой, лысеющей головы, словно венок. Очки в толстой оправе сидели на орлином носу, а взгляд его голубых, слегка водянистых глаз был одновременно утомленным и проницательным. На попутчике был потрепанный, но добротный сюртук из серого сукна, манжеты его белой сорочки были засалены. Он держал в руках толстый, перевязанный бечевкой, фолиант и небольшой саквояж из потертой кожи.

— Разрешите представиться, — произнес он, поднимая голову и слегка улыбаясь. — Игнатий Петрович Чигаев, профессор Московского университета. Историк и археолог. Еду в экспедицию, и, признаться, дорога уже начала несколько утомлять.

— Итон Уайт, — ответил я, протягивая руку. Его рукопожатие было сухим, но крепким. — Американский предприниматель. Рад знакомству. Куда же путь держите?

— В Либаву. Оттуда пароходом до Швеции, а затем в Норвегию. Там, как известно, есть древние курганы викингов, которые я летом надеюсь исследовать. А вы, мистер Уайт? Тот самый? Золотой шериф?

— Да, — кивнул я.

— Русский язык у вас отменный! Но чувствуется какой-то непонятный акцент. Вы по-другому произносите слова.

— Никогда не жил в империи — пожал плечами я — Русские корни.

Поезд равномерно покачивался, издавая приглушенный стук колес. Я почувствовал, как усталость последних дней начинает давать о себе знать.

— Может быть, вы не откажетесь от глотка коньяка, господин Итон? — поинтересовался профессор, доставая фляжку — Дорога долгая…

Мы выпили. Коньяк был крепким, душистым, согревая изнутри.

— Игнатий Петрович, — начал я, когда мы выпили по второй, — вы, как историк, наверное, много думаете о судьбах России. Мне вот кажется, что нашей стране не хватает… какой-то обратной связи для власти. Механизма, который бы позволял народу влиять на решения, высказывать свое мнение, а не копить раздражение, впадая в революционный запал.

Чигаев усмехнулся, его глаза, до этого утомленные, теперь заблестели.

— Вы о парламентаризме, мистер Уайт? — спросил он. — О представительной власти?

— Именно так.

— Невозможна. Никакой парламентаризм тут не привьётся, — отрезал профессор, отпивая коньяк. — Поймите, вся организация Великороссии начиная века с 15-го, да и поныне, представляется в виде пирамиды. Кстати, самой устойчивой конструкции из всех известных. В частном быту — полновластный глава семейства и дома, господин над холопами. В общественном — значительная часть сельского населения подвластна помещикам и духовенству. Весь народ разделен на наследственные чины, приуроченные к известным надобностям царской службы, и находится в такой же подчиненности своему разряду, как помещичьи крестьяне — своему владельцу.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить услышанное.

— Все государство представляет колоссальный дом или двор, подвластный московскому царю, который заведует им посредством своих слуг. Посреди такой организации, милостивый государь, куда вставить минимальное народовластие?

— Но были же народные соборы, выбирали Романовых на царство…

— Господин Уайт, вы забываете, что у нас бедная страна. В податном отношении мы беднее той же Германии в три раза! Собрать один земской собор, второй еще возможно. Но сделать их регулярными? Да еще когда страна постоянно воюет и окружена врагами? Нет, не верю!

Профессор развел руками, его взгляд был прямым, безапелляционным.

— Подвластные одному владельцу или одному чиновнику люди могли жить вместе, могли вместе, общими силами, тянуть тягло, но образовать органическое справедливого общежития они не могли.

Я слушал его внимательно, готовя свои аргументы.

— Но, Игнатий Петрович, — возразил я, — разве это не путь к стагнации? К тому, что власть, лишенная обратной связи, неизбежно совершает ошибки, теряет связь с народом? В конце концов, это ведет к бунтам, к революциям, к кровавым потрясениям. История Запада — той же Англии — тому пример. Сумасшедшие короли, ограничение самодержавия, парламент и выборное правительство…

— Царь, по представлениям великорусского народа, сокральная фигура. — профессор даже пристукнул пальцем по столу.

Он говорил с нескрываемой убежденностью, его глаза горели.

— Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти. Он и есть воплощение государства! Помазанник превыше всех, поставлен вне всяких сомнений и споров и потому неприкосновенен. Потому же он и беспристрастен ко всем. Все перед ним равны, хотя и не равны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги; если царское веление тяжело для народа — значит, царя ввели в заблуждение, сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа.

Я отпил коньяка, осмысливая его слова. В этом была своя странная логика, которая, как мне казалось, вела в тупик.

— Девиз царя: «Не боюсь смерти, боюсь греха ибо поставлен на царство самим Богом», и горе народу, когда согрешит царь, потому что, если «народ согрешит — царь замолит, а царь согрешит — народ не замолит» — продолжал витийствовать ученый — Совершенно понятно недоумение западных европейцев перед таким типом государственной власти, ключ к которому у них потерян. Не зная, что она собою выражает, они были бы готовы подвести ее под известный шаблон восточных деспотий, если бы царская власть не была в России деятельным органом развития прогресса в европейском смысле. В чем же тайна этой всемогущей власти? Каким чудом она одна остается неподвижной и несокрушимой в русской жизни в течение столетий, несмотря на внутренние потрясения и внешние замешательства и когда все вокруг нее по ее же инициативе движется и изменяется? — закончил профессор, его голос звучал торжественно, почти пафосно.

— Тайна, Игнатий Петрович, — ответил я, — заключается в том, что все, что вы перечислили, работает до тех пор, пока есть вера. Вера в безгрешность царя, вера в его благотворность. Но что происходит, когда эта вера пошатнется? Когда народ видит, что царь не безгрешен, что его слуги — воры и мздоимцы, что его веления несут страдания? Тогда, мне кажется, вся эта конструкция начинает рушиться. Разве не лучше иметь систему, которая способна к изменениям?

Я посмотрел ему в глаза, стараясь донести свою мысль.

— Разве не было в русской истории примеров, когда народ сам управлял своими делами, где были органы, которые давали власти ту самую обратную связь? Взять, к примеру, Новгородскую республику. Она имела вече, где собирался народ, обсуждал важные вопросы, избирал посадников. И Республика двести с лишним лет была сильным, независимым государством. Неужели это не доказывает, что в русском народе заложен потенциал к самоуправлению, к представительству?

Профессор Чигаев посмотрел на меня, и в его глазах, до этого пылающих, мелькнула какая-то странная, почти печальная усмешка. Он откинулся на спинку сиденья, поглаживая свою лысеющую голову.

— Вы говорите о Новгороде, мистер Уайт, — произнес он, его голос был тихим голосом. — И чем кончила Новгородская республика?

Возразить было нечего.

Глава 2

Путешествие по морю из Либавы в Нью-Йорк, вопреки моим опасениям, оказалось на удивление спокойным и предсказуемым. Разве что название парохода было другим — «Цезарь». Зато первый класс в нем был оформлен в римском стиле — колонны, бюсты известных патрициев и философов… Пара небольших штормов и дальнейший переход казался бальзамом для души. Капитан, старый финн с обветренным лицом и молчаливыми манерами, вел корабль минуя всей айсберги, команда, состоявшая из таких же суровых, немногословных моряков, работала слаженно и точно.

Я проводил часы, сидя у окна, наблюдая за игрой волн, за тем, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в нежно-розовые и оранжевые тона. Читал книги, которые захватил — первый сборник очерков и рассказов Горького, Олесю Куприна…