Барин (СИ) - Уленгов Юрий

— Это вы правильно, — сказал я. — Это вы хорошо. Пойдём, Петри, побеседуем.

Он кивнул, набросил куртку на плечо и зашагал рядом. По пути я перехватил Ерофеича, который нёсся куда-то с озабоченным лицом и охапкой каких-то тряпок.

— Ерофеич, бросай своё рукоделие. Пойдём к тебе, разговор есть. Тебе тоже послушать будет полезно.

— Дык, барин, я тут как раз…

— Ерофеич!

— Иду, иду, — он торопливо сунул тряпки ближайшей бабе, буркнул ей что-то на ухо и засеменил следом. — А только Марфу бы кликнуть, она бы и чайку…

— Марфу как раз кликать не надо, — сказал я. — Нам сейчас лишние уши ни к чему.

Ерофеич бросил на меня удивлённый взгляд, но переспрашивать не стал, молча кивнул и заторопился следом. Скоро мы уже расположились у него в избе.

Тут было тепло, уютно и пахло вчерашними щами. Ерофеич суетливо собрал со стола какие-то крынки, смахнул крошки рукавом и принялся возиться с чаем — собственноручно, с той особой значительностью, которую он придавал всем действиям, совершаемым в присутствии барина.

Петри сел на лавку у стола, положив шляпу рядом с собой, и с интересом осмотрелся. Я сел напротив, помолчал секунду. Спрашивать хотелось о многом, но начал я не с орды.

— Имя у тебя чудное — Петри. Вроде и по-нашему, а вроде и нет. Ты откуда будешь?

Петри чуть улыбнулся — привычно, как человек, которому на этот вопрос отвечать не впервой.

— Да сам-то я, барин, из-за лесу. С Печорской стороны. Давнёхонько уж, почитай, годов двадцать, как ушёл.

Ерофеич, ставя на стол глиняный чайник, глянул на него и бросил через плечо — негромко, но отчётливо:

— Чудь, что ли? Полуверец?

Петри повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Быстро, остро — и тут же отвёл глаза. Ему явно не понравилось, как его назвали, но одёргивать хозяина дома в его собственной избе он не стал.

— И так, бывало, называли, — сказал он спокойно.

Я взял чашку, отхлебнул. Чай у Ерофеича был жидковат и отдавал веником, но горячий, и после бессонной ночи — то, что нужно.

— Стало быть, ты егерем у вашего барина служил?

— Так и есть, ваше благородие, — Петри кивнул. — Барин Илья Семёныч, царствие небесное, подобрал меня, почитай, мальчишкой ещё. Жизнь мне спас… Я ему тогда поклялся служить верно, покуда жив буду, — голос Петри чуть дрогнул, и он замолчал на секунду, глядя в стол. — Да вот не уберёг.

Помолчали. Ерофеич тихо присел на лавку в углу, сложив руки на коленях.

— Расскажи, как было, — сказал я. — Не торопись. Что случилось в Валуйках?

Петри вздохнул, обхватил чашку обеими руками и заговорил — негромко, ровно, глядя в стол.

— Да как случилось-то… Кто б знал, как оно случилось, барин… Пришли они ночью, стало быть. Орда здоровенная, голов пятьсот, может, и боле — кто ж их считал. Мы-то знали, что неспокойно вокруг: доходили слухи, что хутора севернее и к востоку о нас разоряют. Да только слухи — они и есть слухи, сами понимаете. Надо было озаботиться, кабы загодя, да хорошо думать, что делать надобно. Плохо только то, что сделать уже ничего не сделаешь.

Он отхлебнул чаю. Руки у него были спокойные, крепкие, с широкими ладонями и короткими, обломанными ногтями — руки человека, привыкшего к работе и к оружию.

— Главное — не заметил никто, — продолжил Петри. — Дозорные ли уснули, лукавый ли попутал — а только вот так всё закончилось. И не со стороны ворот они пришли, барин! Из лесу вывалили. Проломили забор и в деревню хлынули, а там уж… — он махнул рукой. — Мало того что набралось их — не продохнуть, так ведь и непростые были. Огромные попадались, барин, с трёх мужиков ростом, и рыком таким, что ноги отнимаются. Быстрые — на четырёх лапах шли, что твои собаки, а в холке иному мужику по грудь будут. Таких я раньше и не видал…

Пальцы на чашке дрогнули. Ещё увидев мельника, я понял, что у нас проблемы, встреча с борзыми и чудищем на острове это только подтвердили. И вот. «Откормленные» и «быстрые» — среди орды, сожравшей Валуйки. Дела…

— Барин наш, Андрей Семёныч, — Петри говорил теперь тише, и Ерофеич в своём углу подался вперёд, чтобы слышать, — он ведь не из робких был. Шашку наголо — да в бой, как привык. Егеря за ним, дворня, кто с ружьём, кто с вилами. Да куда ж там, ваше благородие… Их пятьсот, а нас три десятка от силы. Барина первого и… — Петри сглотнул и уставился в чашку. — Первого и пожрали. А как барина не стало, егеря побежали. И остальные за ними…

Ерофеич тихо перекрестился.

— Я смекнул, что в бою нам не сдюжить, — продолжил Петри после паузы. — Кинулся людей собирать. Баб, детишек, стариков — кого нашёл, кого дозвался. Через огороды вывел, задами, пока мертвяки в деревне… — он не договорил, и я не стал просить. — Кого смог, того через лес в болота вывел. Отбивались с мужиками по дороге, десятка два непокойцев, стало быть, положили и вырвались. Остальных пожрали, барин, как и не было их. Такие дела…

Он замолчал. Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Полторы сотни душ — и за одну ночь от деревни осталось тридцать баб и детишек, часть которых сейчас ютились у меня на первом этаже. А Валуйки были побольше нашего, и барин при них был, и егеря, и частокол не хуже…

— Как же так вышло, что не заметили орду? — спросил я, хотя ответ, в общем-то, уже знал. — Пятьсот мертвяков — это не трое доходяг из канавы. Шум, запах…

Петри покачал головой.

— Умные они, барин. Вот что я скажу — умные. Точнее, сами-то они тупые, как пробка, да только будто вёл их кто. По дороге не шли — из чащобы выломились. Не мычали, не стонали, как обычно — тихо шли. Дозорных пожрали, на забор в одном месте навалились — и сразу к господскому дому. Будто управлял ими кто-то, говорил, что делать надобно, — он поднял на меня глаза, и в них было не суеверие, а усталая, спокойная убеждённость человека, который видел то, что видел, и не собирался от этого отказываться. — Я охотник, ваше благородие. Зверя по следу читаю, как поп по книге. А мертвяки — они ж что звери твои. Неразумные, и не хитрые даже. Но не эти, барин, не эти. Эти… Эти сообща действовали, и что им делать, стало быть, знали.

Повисла тишина, в которой было слышно, как Марфа гремела вёдрами у колодца и как где-то вдалеке стучали топоры.

Я отхлебнул чаю. И правда — дела.

Самое скверное было даже не количество мертвяков. К количеству можно приспособиться — рвы, рогатки, огонь, ещё чего придумать… А вот то, что описал Петри… Обычные мертвяки — тупая скотина, которая прёт напролом и лезет на частокол, пока не застрянет. А эти, получается, обходили препятствия. Выбирали, где ударить. Если у нежити завёлся свой полководец — это уже не мор. Это война.

А воевать мне было, положа руку на сердце, почти нечем.

— Барин, — подал голос Ерофеич, и голос у него был тихий и без обычной суетливости. — А чего делать-то будем? Ежели к нам та орда придёт, что тогда?

Я посмотрел на него. Потом на Петри, который сидел молча, крутя шляпу в руках. Потом снова на Ерофеича.

— Не боись, Ерофеич, — сказал я и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Прорвёмся.

Ерофеич шумно выдохнул. Кажется, он мне до конца так и не поверил.

— Значит, так, — я поставил чашку на стол. — Ерофеич, отправляй мужиков в лес, всех, кто свободен. Дерева нам понадобится много. Частокол усилить, рогаток наделать, да мало ли что ещё. И пусть по сторонам смотрят в оба. Ежели завидят что, пусть всё бросают и бегом назад. Люди нам нужнее любого бревна.

Ерофеич закивал, загибая пальцы.

— Второе: гостей наших пока на постой определим. Пускай отдышатся, в себя придут, а там уж сами решат, как дальше быть. Передай своим, — я повернулся к Петри, — стойте, сколько удобно будет. Как решите, что делать дальше, так и уйдёте.

Петри молча наклонил голову, и в этом жесте прослеживалась искренняя благодарность.

— Всё, совет окончен. Давай, Ерофеич, действуй. Петри, ежели ваши мужики помогут чем смогут, благодарен буду.

Тот снова кивнул. Ерофеич поднялся, одёрнул рубаху и засеменил к двери с привычной расторопностью. У порога обернулся: — А вы, барин?