Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

С чего начать? От лимфодренажных прыжков, пожалуй, лучше воздержаться. Марфа, конечно, привычная, но переплюнет их только утренняя пробежка по городу. Трусцой. Я представила себе эту картину во всей красе — с собаками, уличными мальчишками и свистком городового — и расхохоталась. На смех заглянула горничная.

— Прикажете умываться?

— Принеси колодезной воды, крепкого чая, непременно остывшего, чем холоднее, тем лучше, четыре серебряные ложки и розовой воды, — приказала я.

Марфа озадаченно моргнула. Ничего, добавит к причудам барыни еще одну. Привыкла же она к моей утренней гимнастике.

Упражнения мне были нужны не для тонкой талии — здесь с этим и корсет справляется. Просто за прошлую жизнь я успела усвоить: тело, которому не уделяют достаточно внимания, начинает мстить. Ноющей спиной, одеревеневшей шеей, головными болями, скрипящими суставами и прочей пакостью, которую часто списывают на возраст, а по факту причина лишь в недостатке движения.

Марфа вернулась, как раз когда я закончила — успела уже выучить, сколько времени уходит на упражнения. На подносе стояло все, как я велела. Даже стакан с заваркой в миске со льдом для шампанского.

Являться при всем честном народе с лицом, по которому каждый дурак прочел бы вчерашние слезы, я не собиралась. Так что пришлось заняться им вплотную. Серебряные ложки вполне сойдут за гидрогелевые патчи, в чайной заварке кофеин, который тонизирует сосуды и сгонит отек, холодная вода усилит это действие, розовая вода — снимет раздражение, насколько это возможно. А то, что не получится убрать с помощью физики и химии, прикроем пудрой.

Марфа потрудилась на славу. К обеду я вышла безупречной.

Чуть припухшие глаза, конечно, меня выдавали. Но смотрела я прямо, и выражение лица оставалось вежливо-доброжелательным, натренированным десятками проверок. Так что списать бледное лицо и немного отекшие глаза на усталость после бала мог любой, кто не знал о задушевной беседе в четыре часа утра и батистовой фиге.

Знал только один человек. Разумеется, он будет смотреть. Ну так пусть попробует разглядеть что-то, кроме светской улыбки.

Андрей беседовал с гостями. В свежем сюртуке и безупречном галстуке, и если бы я не знала, что он лег спать не раньше меня, решила бы, что человек выспался на неделю вперед. Мужчины. Им не нужны ни ложки, ни патчи, ни розовая вода — достаточно побриться, и лицо как новое. Несправедливость, достойная отдельной книги жалоб.

Впрочем, если приглядеться, тени под глазами были куда гуще обычного. Сам виноват.

Он встал мне навстречу. Окинул внимательным взглядом. Я ответила ровной, приветливой улыбкой. Той самой, которой встречала проверяющих из министерства.

Масленица догуляла свое, завтра начинался пост, и стол выглядел скромнее вчерашнего бального великолепия, хотя Тихон все равно умудрился подать блины так, будто это самые лучшие блины в истории человечества. Обед прошел спокойно, даже Арсеньева кажется решила приберечь свой яд для более подходящего случая. Впрочем, куда больше хозяйки всех интересовал Петр Семенович Оболенцев, который явился к столу как ни в чем не бывало, заверяя всех в своем совершеннейшем здоровье.

— Умоляю, не придавайте значения вчерашнему казусу. Не случилось ничего серьезного.

Мы с Андреем переглянулись через стол. Всего лишь едва не задохнулся. Ничего серьезного.

— Помилуйте, Петр Семенович, конечно же, ничего серьезного. Вас всего-то перекинули через стул. С кем на балу не бывает после обильной еды и столь же обильных возлияний, — сказала Арсеньева.

А вот и подходящий случай.

— Главное, что Петр Семенович здоров и снова радует нас своим обществом. А волованы Тихона и впрямь трудно есть не торопясь, — мягко заметил Андрей.

И беседа перешла в дифирамбы повару. Я не имела ничего против: Тихон заслужил.

После обеда началось неизбежное.

— Простите меня, Анна Викторовна, — с улыбкой попросила Арсеньева.

— Бог простит, и я прощаю. — Моя улыбка стала отражением ее.

Умные люди придумали — раз в год попытаться сбросить груз взаимных обид и начать общение заново. Глядишь, слова сделают работу за душу. Арсеньева, Оболенцев, вице-губернатор. Ритуальные фразы легко слетали с губ. Наконец гости разъехались.

Мы с Андреем остались в гостиной вдвоем. Я встала: сегодня предстояло еще много дел.

— Прости меня, Анна, — сказал он.

— Бог простит, и я прощаю, — сказала я.

И подумала: интересно, кого из нас двоих Господь простит первым? Того, кто обвинил жену в блуде, или ту, что швырнула в мужа его собственным платком?

Впрочем, у Него впереди семь недель поста. Успеет разобраться.

— Прости и ты меня, Андрей.

С предыдущей версией Анны ему было куда проще.

Он чуть помедлил. Самую малость — на вдох, не больше.

— Бог простит, и я прощаю.

Дрова трещали в печи. Тикали часы. Мы стояли друг напротив друга, два человека, произнесшие правильные слова в правильном порядке. Все как положено. Все как надо.

Ни одно из этих слов ничего не изменило.

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли, и кликнула Марфу — одеваться на улицу.

Глава 2

— Велеть закладывать? — спросила Марфа.

— Не стоит. Хочу прогуляться.

Несколько раз за последнюю неделю я выглядывала на улицу, но именно выглядывала. На скамейку у крыльца. В садик на заднем дворе, пока совершенно голый. Сидела укутанная с ног до головы и чувствовала себя младенцем, которого выставили на балкон в коляске, чтобы дышал воздухом и спал крепче.

И раз уж я продержалась целый бал, то получасовую — и даже часовую, если считать туда-обратно — прогулку я выдержу.

Марфа покачала головой. Облачила меня в шерстяные чулки и суконное платье. Притащила салоп и шаль. Помогла надеть поверх ботинок на меху неожиданно изящные калоши. Отличная штука в ранневесенней слякоти. Уберечь юбки от подтаявшего снега мне вряд ли удастся, но хоть ноги сухие будут.

— Может быть, все же велеть закладывать? — переспросила она с таким видом, будто отговаривала барыню от попытки поработать в кузнице.

Я не стала отвечать. Горничная со вздохом надела на меня капор и подтянула завязки.

— Вот так, чтобы ушки вам не надуло, голубушка. А то ветра нынче…

Меня словно откинуло на бог весть сколько лет назад, когда приходилось стоять у шкафчиков с картинками и ждать, пока нянечка оденет всех по очереди.

Я мотнула головой, отгоняя непрошеные воспоминания, взяла из рук Марфы муфту. Теперь главное — не успеть взмокнуть в хорошо натопленном доме.

Но, похоже, взмокнуть мне все же придется: от окна малой гостиной ко мне развернулся Андрей. Насколько я помню, за ним не водилось привычки праздно таращиться в окно. Слышал, как я звала Марту по пути из гостиной, и зачем-то решил меня подкараулить?

Впрочем, за ним не водилось и привычки стискивать пальцы за спиной так, что костяшки белеют.

Андрей смерил меня внимательным взглядом.

— Для визитов поздновато.

Хорошо, что я успела засунуть руки в перчатках в муфту. Можно тоже сцепить руки так, что они заноют, — и изобразить на лице вежливую улыбку, отвечая не на то, что было сказано, а на то, что подразумевалось.

— Хочешь проводить, чтобы точно знать, куда меня понесло?

Он тоже ответил на то, что подразумевалось:

— Сегодня в кафедральном соборе отец Павел будет служить вечерню с чином прощения. Нам с тобой следует быть на службе.

Я мысленно ругнулась. Ищу подвох там, где его нет. После того, как все видели меня танцующей на балу, мне действительно нужно появляться в церкви. Хотя бы в воскресенье. Не следует давать повода для сплетен и добавлять отцу Павлу причин присматриваться ко мне внимательней.

А я веду себя как прежняя Анна, которая видела упрек в любой, самой невинной фразе. Кажется, у нас с ней больше общего, чем я думала.

Или просто одни и те же нейронные связи.

— Я обещала баронессе Лерхен навестить ее отца, — сказала я. — Ей нужна поддержка, да и больному не помешает уверенность, что его дочь не оставили одну, пока он болеет.