Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений

Про Шумкова он сказал, что тот ходит довольный, и, по его мнению, только этого и следовало ожидать.

— А у сельпо третий день мужики стоят, — прибавил он, понизив голос. — Газету обсуждают. Вполголоса обсуждают, потому что там про Берию. Бабы уже два раза спрашивали, не будет ли войны. А дед Спиридон им сказал: война будет непременно, только не эта и не скоро. И все успокоились.

— Почему успокоились?

— Так он уверенно сказал.

Он помолчал, соображая, что ещё не рассказано.

— А сегодня двенадцатое. Через три недели жать. А комбайнов на ходу три. Из девяти.

— Три из девяти, — повторил я.

— Ну а я про что! — обрадовался Мишка. — Я третьего дня Палпалычу так и говорю: Пал Палыч, а комбайнов-то три. А он мне: Дроздов, у тебя наряд закрыт? Я говорю: закрыт. Он говорит: ну и иди отсюда. Вот и весь разговор. Он же не любит, когда ему считают. Он сам считать любит, а когда ему — не любит.

Он остановился посреди мастерской и посмотрел на меня уже без веселья.

— Слышь, Егорка. Дай закурить, а? Свой вышел.

Кисет лежал у меня в кармане. Я достал его и протянул целиком.

Мишка взял, отсыпал, свернул себе одной рукой — быстро, языком по краю, — потом сунул готовую самокрутку за ухо и вернул кисет.

— Ты чего?

— А что?

— Себе-то.

Я держал кисет и понимал, что не знаю, как. Головой знал, а руками — нет. Руки-то были его, а привычка ушла вместе с прежним хозяином, и между тем и другим оказалась дыра шириной ровно в один вопрос.

— Не хочется.

— Тебе? Не хочется?

Он даже развернулся ко мне всем корпусом. Первый раз за то утро он на меня по-настоящему поглядел, и я в ту секунду очень ясно почувствовал, какой тонкий подо мною лёд.

— Мутит с ночи, — сказал я и убрал кисет.

— А-а. — Он успокоился мгновенно, потому что ему очень хотелось успокоиться. — Так ты ж и не ел со вчера, поди. Голодному оно всегда мутит. Ты вот в армии был, а меня по глазам не взяли, — так у нас говорят, в армии кормят четыре раза в день. Врут, поди? Ты ж был. Четыре кормят?

— Кормят, — сказал я, потому что человек, который спрашивает про армию, ответа всё равно не слушает.

— Ну вот. — Он совершенно утешился. — Пошли, что ли, а то Шумков сейчас читать начнёт. Он завсегда при всех читает.

Тогда я и решил, что пойду.

Мог бы и не идти. Никто бы за мной не побежал: с человека, за которым числится такая бумага, спрос особый только в день расчёта. Но если акт всё равно прочтут, то пусть лучше читают при мне.

Я вышел за Мишкой во двор и постоял на пороге.

Светало. Двор лежал широкий, утоптанный до каменной твёрдости, в чёрных пятнах от пролитого топлива, и техника стояла по краю углом, задом, боком — её ставил не хозяин, а тот, кто последним слез с рычагов. У забора горбилась нефтебаза с двумя бочками на подставках, за нею поднималась низкая труба кузницы, а дальше, за штабелем плах, серело строение с крыльцом в две ступени и с доской объявлений у двери.

Роса лежала на гусеницах.

Я стоял и считал машины — совсем не то, чем следовало бы заниматься человеку в моём положении. Гусеничных во дворе оказалось четыре, из них две под брезентом, а брезент на технике в июле означает ровно одно, и это не бережливость. Колёсных стояло пять, и у одного отсутствовало переднее колесо. Не сняли — именно отсутствовало: на его месте лежала подложенная чурка, и в чурку уже врос песок.

Комбайнов я со двора насчитал два.

Три на ходу из девяти. Двадцать два дня. Я прикинул, сколько людей нужно, чтобы за двадцать два дня поднять шесть машин, и сколько их тут есть, и вышло у меня нехорошо.

К семи двор наполнился.

Люди сходились по одному и по двое и вставали кучками, и кучки складывались сами, без уговора: по бригадам, по годам и по тому, кто с кем вчера не поругался. Белобрысый парнишка в галифе не по росту жался к пожилому в брезентовом плаще. Две женщины в платках, повязанных низко, на самые брови, стояли поодаль и разговаривали только между собой. Я стоял сам по себе, и в то утро меня это устраивало.

Потом от конторы двинулся человек с планшеткой.

Ему было под сорок. Жилистый, чёрный от солярки, с глубокими складками от носа ко рту; левую руку он держал в кармане. Шёл он не быстро, но люди перед ним расступались раньше, чем он подходил.

— Становись.

Стали.

Он раскрыл планшетку, вынул химический карандаш, послюнявил его и что-то отметил.

— Значит, так. Бригада вторая — на подвоз к третьему участку, старший Лыков, отбытие в восемь. Гущину — в кузню на подхват, по устному распоряжению главного инженера. Тюрину — двадцать шестую, там опять течёт. И я тебя, Тюрин, предупреждаю третий раз: течёт не потому, что машина плохая.

— Дык прокладка, Аким Прохорович, — отозвался из строя пожилой в плаще.

— Прокладка в наличии имеется?

— Прокладки нету.

— Значит, руки, — заключил Шумков и что-то отметил. — Дальше. Кораблёвой и Мокеевой — разборка узлов, помещение малое, по нарядам восемьдесят четвёртому и восемьдесят пятому.

— Аким Прохорович, — сказала та из женщин, что постарше, — а нам за узлы по какому разряду пишут?

— По какому положено.

— А по какому положено?

— Кораблёва. — Шумков поднял голову. — Ты работать пришла или ты интересоваться пришла?

— Я, Аким Прохорович, четверых кормлю, — ответила Кораблёва спокойно. — Мне интересоваться по должности положено.

Во дворе засмеялись — коротко, без веселья, и сразу перестали. Шумков переждал и меня оставил напоследок.

— Ветлугин. — Он смотрел мимо меня, куда-то на забор. — Тут по тебе бумага пришла. Зачитаю при бригаде, чтоб потом разговоров не было.

И зачитал — ровно, без выражения, как читают накладную.

*«…вследствие допущенной трактористом Ветлугиным Е. К. халатности двигатель трактора выведен из строя. Ущерб, причинённый машинно-тракторной станции, определён в сумме одна тысяча восемьсот сорок рублей, каковую и надлежит взыскать в установленном порядке…»*

Он дочитал, аккуратно сложил бумагу вчетверо, сунул её в планшетку, а планшетку взял под мышку.

Во дворе стало тихо. Тишина стояла неловкая. Сочувствовать при бригадире никто не решался. Радоваться при живом человеке было нечему.

— Тыща восемьсот сорок, — повторил кто-то сзади вполголоса, пробуя цифру на вес.

Замечу для порядка: месячный заработок по нашей МТС был в ту пору четыреста шестьдесят рублей. Так что зачитанная бумага предлагала мне отработать четыре месяца бесплатно, а есть при этом, надо полагать, святым духом.

— Это ж корова.

— Кака́ корова. Это две коровы и телушка.

— Тише вы, — сказала Кораблёва.

Тысяча восемьсот сорок.

Я стоял и раскладывал эту цифру на понятные части, потому что цифра сама по себе не значит ничего: значение появляется, когда её на что-нибудь делишь. Делить её тут было решительно не на что.

— Чего молчишь? — сказал Шумков.

Он ждал не молчания. Он ждал, что я примусь божиться: мотор был старый, масла не давали, все ездят и ничего, а мне вот не повезло. Он к этому приготовился, у него и слова стояли наготове — это я разобрал по тому, как он держал подбородок.

— А что говорить.

— Ну как же. Люди слушают.

— Люди работать хотят. Утро.

Кто-то сзади фыркнул. Шумков наконец взглянул на меня прямо, и я понял, что до этой минуты он меня, в сущности, не разглядывал. Незачем было: человек с начётом — уже не человек, а строка в отчёте, а строку не разглядывают, строку сдают.

— Аким Прохорович. Отдайте её мне.

Он не понял — это стало видно по тому, как он остановился на полушаге.

— Кого?

— Машину. Ту, которую я загубил. Она в мастерской стоит.

Двор перестал курить.

— Она не стоит, — сказал Шумков. — Она лежит. И лежать будет до осени, пока по ней комиссия не пройдёт. Она теперь, Ветлугин, не машина. Она теперь материал для акта.