— Ваня, тебе не кажется, что наша сестричка совсем распоясалась? — подмигнула мне Леночка. — А еще слов плохих в столице набралась. Придется за ее воспитание браться.
— Придется воспитывать, — согласился я. — Давай отлупим?
— Давай!
У Леночки аж глаза загорелись, а Анька и мявкнуть не успела, как мы ухватили ее с двух сторон, усадили на диван, слегка придавили подушками и принялись щекотать. Барышня захихикала, а потом, от избытка чувств, заверещала.
Конечно же, раскрылась дверь и в гостиной показалась маменька.
— А что тут происходит? — строго спросила госпожа министерша вместо приветствия.
— Маленьких обижают! — немедленно нажаловалась Анька.
Леночка сразу смутилась, встала, потупив глазки. Зато я ответил весьма жизнерадостно, продолжая тиранить барышню:
— А мы Анечку лупим, чтобы не задавалась. Ишь, не успели приехать, как наехала.
— Анечку бить нельзя, — строго сказала маменька, обнимая Лену и целуя ее в обе щеки. Посмотрев на меня, вздохнула: — Думала, ты у меня серьезный человек, а теперь еще и семьянин. А ведешь себя словно гимназист. Подушку оставь. Иди ко мне, подросток великовозрастный…
Пришлось бросить увлекательное занятие — душить Аньку подушкой, подойти к маменьке, обнять ее.
Маменька ухватила одной рукой меня, второй Леночку, а Анька, хитрюга такая, подошла к нам со спины, и тоже обхватила.
— Бестолковые они у нас, но все равно, мы их любим, — сделала вывод барышня.
Наобнимавшись, нацеловавшись, маменька спросила:
— Аня, ты распорядилась, чтобы Лену с Ваней накормили? Или сразу ругать принялась?
— Конечно распорядилась, — фыркнула Анька. — Я сразу, как из училища вернулась, велела кухарке обед готовить, а пока мы их чаем напоим, закуски легкие подадут. Я хотела сама заняться, но меня из кухни выгнали…
Сестричка произнесла это с легкой тоской, а маменька усмехнулась. Понятно, кухарке дана соответствующая команда — барышню гнать, если та не своим делом начнет заниматься.
Отлепившись от нас, сестричка сказала:
— А после чая я Леночку мыть поведу, а уж Ваня как-нибудь сам помоется. Мы рядом с кухней ванную комнату обустроили, чтобы теплее было и воду недалеко таскать.
Ну да, водопровод в Питере уже есть, а канализации нет. Но все равно, воду пока приходится греть на плите, а потом вручную носить и заполнять ванну.
Между прочем, Лену я сам могу помыть. Только, она мне себя не доверит. Вроде, женаты уже три недели, а жена меня до сих пор стесняется.
Но это я так, к слову.
— Вот и ладно, — улыбнулась маменька. — Пойдемте в столовую.
Мы уже собрались идти, как Анька забеспокоилась:
— Ваня, а Кузьма где?
— Кузьма… — хмыкнул я. — Он, бедолага, под диван забился. Прочухается, вылезет, территорию осмотрит. Надо только ему мисочки поставить, покормить с дороги, а еще придумать — куда он свои э-э кошачьи дела будет делать.
— Придумаем, — с подростковым оптимизмом заметила Анька. Добавила с удовлетворением: — Зато теперь моей гувернантке работа будет — станет воспитанием нашего Кузьки заниматься. Как-никак, у Людмилы опыт большой, в Смольном институте служила, с котом справится.
Сложный вопрос. Вот, с Анькой горничная-гувернантка не справилась, а уж с котом, с тем и подавно.
Мы расположились в столовой, куда прислуга уже тащила всякие закуски, и я спросил:
— Аня, а ты откуда про дом знаешь?
То, что коза осталась в Череповце, это и так понятно, но как сестричка узнала, что свой дом я подарил городу, вместе с землей? Все документы оформили неделю назад, почти перед самым отъездом. Даже писать об этом не видел смысла — приеду, сам расскажу.
Анна Игнатьевна снисходительно на меня посмотрела и сообщила:
— Ваня, так я же с нашими девочками переписываюсь. А Катя Ярцева — племянница господина Кадобнова по матери. Мне от нее вчера письмо пришло. Сообщила, что Иван Александрович свой домик городу пожертвовал.
А, вот оно как. Федор Иванович Кадобнов — помощник Ивана Андреевича Милютина. Через его руки проходит вся деловая переписка. Он-то и готовил дарственную на дом.
— Аня, я подумал-подумал, и решил, что заморачиваться с продажей дома нет смысла, — сказал я. — Быстро продавать — это дешево, а ждать того, кто правильную цену даст — долго. Пусть этот дом городу достанется. Иван Андреевич уже решил, что туда архив Городской управы переедет. Память обо мне останется. К тому же, не забывай, что Череповец твою учебу оплачивает.
— Учебу я могла бы и сама оплатить, — фыркнула Анька, пытаясь цапнуть с подноса пирожное, но была остановлена маменькой.
— Аня, — строго (как ей казалось) сказала госпожа министерша. — Сначала винегрет скушай, или заливное, а потом станешь сладкое есть. Ты же с утра ничего не ела.
— Да, заливная рыба хороша, — подтвердил я. Посмотрев на Аньку, назидательно сказал: — Дело-то не только в стипендии, а в тебе самой. Вот, как прославишься, на этом доме табличку повесят — здесь в период с такого-то по такой год, жила Анна Игнатьевна Сизнева — выдающийся взрывотехник.
— Ваня, ну сколько можно⁈ — возмутилась Аня.
Понимаю, что барышню уже и так достали, но как удержаться? Тем более — первая на меня наехала.
На выручку воспитанницы немедленно ринулась маменька.
— Ваня, я же тебе писала, что флигель Аня взрывала с разрешения дедушки, как она и обещала профессору Бородину, а инцидент с лабораторией уже забыли. Тем более, там теперь и мебель новая, и прочее. Господин военный министр интересовался у батюшки — может, ваша воспитанница Главному штабу поможет? Мол, давно нужно стекла заменить.
— Ань, поможешь министру? — поинтересовался я. — Главный штаб труднее взорвать, но ты же сумеешь?
— Не буду, не заслужил, — покачала головой Анька. — Пусть Петр Семенович сам свое министерство, штаб и все прочее взрывает, и новые стекла на свои деньги ставит. У него, небось, жалованье побольше, чем пенсия Николая Федоровича. И лишнего много болтает.
— А ты что, успела с военным министром познакомиться? — удивился я.
— Анечка даже успела с ним поругаться, — улыбнулась маменька. — Господин Ванновский как-то решил наше Медицинское училище навестить — все-таки, прежде женские курсы в его подчинении были, здание его министерству принадлежит, а сейчас вопрос возникает — не стоит ли и при Военном министерстве подобное училище открыть? Не зря ли курсы МВД отдали? Походил, посмотрел, а потом в присутствии наших учащихся брякнул — мол, барышням образование не нужно, и все беды от женщин. Так Аня его и спросила — за что он так свою матушку не любит? Барышни дружно зааплодировали, а Петр Семенович только глаза вытаращил, потом поехал дедушке жаловаться. Он-то думает, что Анечка его внучка.
Ишь, успела с министром поругаться. Ну, Анька и это может.
— И что дедушка? — полюбопытствовал я.
— Дедушка, как положено, Анечку поначалу поругал — пока у него министр был, потом, когда тот уехал, посмеялся и простил. Правда, нынче он на Аню обиделся, уже неделю разговаривать не желает.
— А что так?
Маменька перевела взгляд на воспитанницу, которая, воспользовавшись ситуацией, лопала второе пирожное. Ну, мартышка! Потом станет на пузико жаловаться!
Анечка, сделав невинный вид — пирожное само к ней в тарелку запрыгнуло, она не при чем, пояснила:
— Николай Федорович собирался на меня завещание переписать — раз Ванька… не стану повторять, каким словом он Ивана обозвал, не желает офицером стать, то имение, и дом в столице, пусть воспитаннице дочери достанется. А я господина генерала попросила, чтобы он попусту бумагу не переводил — все равно от наследства откажусь в пользу его законного внука. Сказала, что Ивана старшим братом считаю, а где это видано, чтобы сестра у брата что-нибудь отнимала? Нет, — поправилась барышня. — Видеть-то конечно, я видела, но ничего хорошего из этого не выходит. Теперь вот, разобиделся дедушка на меня.
— Простит, — улыбнулась маменька. — Дедушка вспыльчивый, но отходчивый, а еще справедливый. Тем более, что на самом-то деле он тебя еще больше уважать стал, только не признается пока.
