— Дохтур не велел. — отрезал старший «бармалей» — Ермолай.
— Так мы ему ничего не скажем.
— А ежели вам дурно сделается?
— Вы же видите меня? Мне ежели что и станется, то от тоски. Понимаете? Поехал с братом в кругосветное путешествие и захворал. Беда! Позор!
— От болезни какой позор? Всякое в жизни бывает.
— Надо было выбросить медика за борт и оставаться с братом. Ибо негоже так пасовать на полпути. Негоже. Стыдно мне братцы, ой как стыдно. Да и на Японию охота была поглазеть. Слышал я, у них оружие есть — что шашка ваша, только двуручная. И они ее приловчились так ловко доставать, чтобы сразу из ножен рубить. Прям жжет от любопытства. Поглазеть бы. Кроме того, гейши. Мне рассказывали, что это не шлюхи, а как в Древней Греции — гетеры, то есть, очень воспитанные дамы, которые могут достойную компанию мужчине составить. Не только в постели, но и разговором или еще чем. И таких диковинок — масса. А я все просрал из-за минутной слабости… — махнул я рукой.
— Умерли бы.
— С чахоткой долго не живут. Годом больше, годом меньше — какая разница? Но согласитесь — умирать в объятиях гейши намного приятнее, чем глотая горькие пилюльки и наблюдать безлюдные пейзажи. А еще лучше — от клинка, в бою. Там ведь на брата покушались. С радостью бы его заслонил.
Эти двое не ответили.
Промолчали.
Хотя по лицам было видно — в целом согласные.
— Меня спасла от смерти дамочка с косою за обещание назвать своей женой. Раз не добил француз на поле боя, взялись за дело доктора. — продекламировал я на память фрагмент песенки Бачилы Участника. Как помнил. Если что и придумал, то не со зла.
Казаки улыбнулись. Даже хохотнули.
— Это из какого-то шутливого романса про Отечественную войну. — пояснил я вдогонку. — Так что, пойдем дальше? Вон на тот пригорок — оттуда вид должен быть интересным.
— Никак нет, никак не можно, Егорий Александрович.
— Вы словно не казаки, а строевые болванчики. Тфью! Те порой тоже как заладят по уставу: хоть стой, хоть падай. Словно не в жизни живут, а по рельсам ходят. Не люди, а вагонетки.
Эта парочка еще сильнее расплылась в улыбках, но не отступилась. Впрочем, и я не сильно возмущался. Ибо не было в том никакого смысла. Хотя, конечно, меня удивительным образом распирала энергия. Хотелось чего-то этакого-то. Или куда-то забраться повыше, или еще чего. Поэтому, не удержавшись, я подпрыгнул к суку, когда мы проходили под деревом, и попробовал подтянуться.
Смог.
Один раз.
С трудом.
— Вот те раз… — почесал я затылок, когда спрыгнул. — Совсем ослаб. Да-с. Заглядывает как-то медведь в кусты, а там мышь какает. Туго идет, отчего глаза большие-большие. Вот косолапый ее и не узнал. Ну и спрашивает, стало быть, — «Ты кто»? «Слон», — отвечает мышка, раздраженная вторжением. «А чего такой маленький?» «Так болел много».
Эти двое снова улыбнулись.
— Слушайте, а что вообще мне можно?
— Отходить далее версты без разрешения дохтура нельзя. А так ничего и не говорили.
— Хорошо. Уже хлеб. Форму надо восстанавливать, а то совсем одряхлел. Так-так-так… — произнес я и, подпрыгнув еще разок, подтянулся. А потом я поинтересовался: — Стрельбище мы устроить можем?
Казаки переглянулись с недоумением.
— Я после всей этой истории с падением стал каким-то суетным. Мне нужно умиротвориться. А ничто так не успокаивает, как стрельба. Во всяком случае меня.
— У дохтура надо спросить, — серьезно произнес Ермолай.
— Ну так и пойдемте к нему.
Александр Яковлевич был изрядно удивлен просьбой, но возражать не стал. Точнее, высказал опасения, дескать, пороховой дым может вызвать раздражение и рецидив. Но делал это вяло и неуверенно, скорее для вида, чтобы сразу не уступать…
Сказано — сделано.
Вышли во двор, нашли местечко, которое через полсотни шагов упирается в косогор. И хорошо просматривается, дабы случайно человек какой не вышел. Поставили всякие импровизированные мишени и начали палить из SmithWesson №3: того самого револьвера, которым в русскую рулетку играли изначально.
И тут Георгий свет Александрович подвел меня снова.
Слабоват оказался.
Слишком слабоват. Видимо, эта болезнь на нем так сказалась, не иначе. И рука просто не держала оружие нормально. Да и вообще — всему телу остро не хватало массы и мускулатуры. Из-за чего каждый выстрел ощущался весьма изрядно. Спасало только то, что стрелял я как привык, то есть, с хватом двумя руками. К немалому удивлению казаков, так как здесь это никто не практиковал почему-то. Они, конечно, пытались меня обучать и поправлять, дескать, одной рукой надо, но… бесполезно.
— Ну как я одной культяпкой-то управлюсь? — хохотнул я, реагируя на очередное замечание. — Ослабел вон как, видите? Тут и двумя-то держу с трудом.
Впрочем, они не сильно упирались.
Стреляет? Стреляет. А все остальное неважно. Пущай себе развлекается. Чай не на войну собрался и не в набег. Вот что-то в этом виде они мне и выдали, когда я попросил пояснить их подход.
Интересно.
Занятно.
Но…
Как-то это задело меня. Чуть-чуть, самую малость, но задело. Впрочем, уже за ужином я выкинул этот вздор из головы, активно налегая на вареную говядину: чуть с жирком, отчего мягкая и вкусная. Не забывая про овощи и лук с чесноком.
Очень хотелось алкоголя и женщину. Но Александр Яковлевич был против. Опасался последствий.
Меня же буквально распирало.
Не знаю уж, что там со мной случилось, но чувствовал я себя словно подросток. Бодро. Свежо. Энергично. И весьма фертильно. Только не испытывая угнетения или депрессии из-за гормонального фона. Скорее наоборот. Будто чего-то запрещенного скушал.
И если поначалу было весело, то с каждым днем… с каждым часом это тревожило все сильнее. Мало ли это стадия болезни? Или что-то иное дурное?
С подобными мыслями я и заснул.
Быстро и крепко. Почти не ворочаясь. Уже третий день подряд. Что было довольно странно, учитывая степень возбуждения, которая меня накрывала весь день…
* * *
— Ума не приложу, что с ним случилось, — отхлебнув чая, произнес Александр Яковлевич. — Он словно юношей стал.
— Неужели это так грабли на него подействовали?
— А легкие тоже они ему исцелили? Лечебным ударом палкой по голове? Это я вам скажу — новое слово в медицине. — улыбнулся Левицкий. — Подходишь к тяжелобольному и палкой его, палкой.
— Все это, конечно, смешно, но что нам писать туда? — указал глазами вверх Михаил Гаврилович Айканов. — О том, что случилось чудесное исцеление?
— А вы не спешите, голубчик, не спешите. Давайте понаблюдаем. Вдруг это просто стадия болезни такая? Вроде реакции на множественные укусы муравьями.
— Или сотрясение мозга.
— Едва ли оно могло случиться. Отстаньте уже от тех злосчастных граблей. Ручка была сушеного дерева и весьма легкая. Там скорее звон в голове возник, чем порядочный удар.
— За его императорским высочеством ранее не было такого ярого интереса к стрельбе. Чем она вызвана? — задумчиво спросил Айканов. — Это явно изменение психических процессов. Да и нравом он стал совсем другой. Даже говорит иначе. Ручка она, конечно, легкая, а ударила сильно.
— Давайте пока не будем гадать? В конце концов, перед нами феномен. Я бы даже сказал уникальный феномен.
— Цесаревич сказал, чтобы ему докладывали без промедлений обо всех изменениях в состоянии брата. — напомнил местный врач.
— Да, но он имел в виду ухудшения.
— Он сказал «изменениях». Дословно. И я хорошо это помню. — продолжал упорствовать Михаил Гаврилович.
— Голубчик, ничего не хочу вам навязывать — поступайте как знаете, но мой опыт службы при дворе говорит — не надо суетиться. Мы пока и сами ничего не знаем, но можем вляпаться. Представьте — вот обнадежили мы императора и наследника, а Георгий Александрович через день отдает богу душу. Вы понимаете, что это крест на нашей карьере?
