Инженер из будущего. Книга пятая (СИ) - Черный Максим

— Дмитрий Григорьевич, — сказал он, — пограничные заставы продержатся недолго. Их задача была задержать и отойти. Главное сейчас не дать немцам прорвать Линию Молотова с ходу. Там, где она недостроена, их должны встретить резервы с ПТР.

— Знаю, — коротко ответил Павлов. — Резервы выдвинуты ещё вчера. По плану, — он усмехнулся, — по твоему плану, Егоров.

— Отлично. Тогда следующий шаг необходимо привести в действие все диверсионные группы. Мосты, фугасы, минные поля, лесные завалы. Всё, что мы готовили. Если немцы почувствуют, что каждый километр даётся им с кровью, их темп замедлится.

Павлов кивнул и повернулся к начальнику штаба.

— Климовских! Передайте приказ: все разведывательно-диверсионные группы на позиции. Командирам опорных пунктов занять оборону. Мины и фугасы к подрыву по готовности. Действовать согласно плану «Рубеж».

— Есть!

Через некоторое время поступило первое донесение от диверсионных групп.

— Группа «Барсук» докладывает: мост через Неман у Гродно взорван вместе с противником. Колонна противника остановлена. Начали отход.

Максим удовлетворённо кивнул. Это был первый из многих ударов в тылу врага.

— Группа «Волк»: завал на дороге от Бреста до Кобрина. Техника противника вынуждена остановиться. Отход завершён.

— Группа «Рысь»: заминирован склад ГСМ южнее Бреста. Взрыв произошёл. Уничтожено до десяти цистерн.

Донесения шли одно за другим. РДГ, которые готовились месяцами, вступили в бой. И воевали они так, как их учили: быстро, дерзко, не ввязываясь в затяжные стычки.

— Теперь о флангах, — произнёс Максим, склоняясь над картой. — Линия Молотова недостроена на флангах. Именно туда немцы направят главный удар. Что у нас там?

— Резервные бригады, — ответил Павлов. — Твои ПТР и РПГ. По докладам, уже вступили в бой.

— Доклады обнадеживают, — добавил Климовских. — Первая противотанковая бригада отбила атаку у Белостока. Подбито не менее двадцати танков.

Максим выдохнул. Двадцать танков за первый час. Это была не победа, но это была заявка на победу по крайней мере в этот день 22 июня 1941 года.

В четыре тридцать утра заработала связь с Москвой. Павлов лично вышел на Генеральный штаб.

— Говорит командующий Западным особым округом генерал-полковник Павлов. Противник начал боевые действия в 3:30. Ведутся ожесточённые бои по всей линии границы. Приняты меры согласно директиве номер один. Докладываю: линия обороны держится. Прошу указаний.

В Москве на связи был Жуков. Максим слышал его голос: резкий, требовательный.

— Павлов, слушай внимательно. Никакого отступления без приказа. Держите фронт. Все резервы в бой. Докладывать каждый час. Понял?

— Так точно, товарищ генерал армии.

После разговора с Москвой Павлов передал трубку Максиму.

— Егоров, Жуков хочет говорить с тобой.

Максим взял трубку.

— Егоров на связи.

— Егоров, — голос Жукова звучал глухо, но твёрдо, — что там у вас? Как техника?

— Работает, товарищ генерал армии. Авиация поднята в воздух, потери на земле минимальные. Ложные аэродромы сработали. ПТР и РПГ в бою. Диверсионные группы действуют. Линия держится.

— Добро. Оставайся в Минске. Ты нужен Павлову. И докладывай мне лично каждый вечер. Всё.

Связь прервалась. Максим положил трубку и переглянулся с Павловым.

— Москва требует держаться.

— Знаю, — кивнул Павлов. — Будем держаться.

К шести утра штаб получил первые точные данные о действиях авиации.

Копец, командующий ВВС округа, ворвался в штаб, возбуждённый, но собранный.

— Докладываю! — выдохнул он. — Авиация округа рассредоточена. Налёт противника пришёлся по ложным аэродромам. Поднято в воздух более восьмидесяти процентов машин. Потери на земле всего двадцать процентов самолётов. В воздушных боях сбито не менее пятнадцати немецких машин.

Павлов повернулся к нему.

— Пятнадцать? Это точно?

— По предварительным данным. Лётчики докладывают. — Копец помедлил. — Наши потери в воздухе девять машин. Но главное, что авиация жива. Мы можем воевать.

— И ещё, — Копец понизил голос, хотя в штабе и так было шумно. — У нас есть подтверждённый таран. Старший лейтенант Иванов. Израсходовал боекомплект, срезал винтом хвост «Хейнкелю». Погиб.

Максим замер с блокнотом в руке.

— Перехват?

— Да. Немцы орали в эфире так, что наши радисты побросали наушники. Русские идут на таран. Это деморализует.

— Хорошо, — сказал Максим, хотя ничего хорошего в гибели лётчика не было. — Зафиксируйте. И пусть все эскадрильи знают: таран это не самоубийство, а последний аргумент. Только когда другого выхода нет.

Копец кивнул и вышел.

Максим слушал и не верил своим ушам. В той истории, которую он знал, в первый день войны советская авиация потеряла до тысячи самолётов на земле. Здесь всего двадцать процентов. Двадцать процентов вместо тысячи самолётов. Ложные аэродромы сработали. Рассредоточение сработало. Всё, что он вдалбливал Копецу ещё год назад, сработало.

В то самое утро, когда сводки ещё только начинали складываться в общую картину катастрофы, в небе над пылающей границей рождались подвиги, которые не укладывались в сухие строки донесений. В 4 часа 25 минут старший лейтенант Иван Иванов, израсходовав боезапас в бою с группой немецких бомбардировщиков, направил свой истребитель в хвост ведущего «Хейнкеля-111» и винтом срубил ему стабилизатор. Немецкая машина рухнула на землю; сам Иванов погиб. Это был один из первых воздушных таранов Великой Отечественной войны, и о нём в штабе узнали уже через несколько часов из перехваченных радиопереговоров и докладов очевидцев.

В то же утро аналогичные тараны совершили пилоты Дмитрий Кокорев и Леонид Бутелин. Они шли на врага в первых вылетах, ещё не зная ни масштабов вторжения, ни собственных шансов выжить. У каждого из них был выбор: выйти из боя, сберечь машину, дождаться подмоги. Они выбрали иное. Когда кончались патроны, когда вражеские бомбардировщики уже заходили на цели, прикрываясь огнём, они направляли свои машины в лобовую. Не по приказу, а по зову того, что сильнее инстинкта самосохранения.

Максим слушал эти доклады молча. Он знал, что впереди будут сотни таких таранов. В той, другой истории, о которой он не мог никому рассказать, их будут совершать не только лётчики, но и моряки, танкисты, пехотинцы. Война ещё только начиналась, а люди уже жертвовали собой так, словно за спиной у них была не жизнь, а сама вечность.

Эти первые воздушные тараны стали не просто эпизодами первого дня. Они стали символом. Символом того, что на этот раз в этой, изменённой им реальности, армия не бежала, не рассыпалась, не сдавалась. Она сражалась. И те, кто погиб в то утро, погибли не напрасно. Их жертва дала стране то, чего не было у неё в прошлый раз: несколько часов, чтобы опомниться, поднять авиацию, вывести резервы, занять рубежи. Они купили время. Самое дорогое, что есть на войне. И Максим, глядя на карту, где всё множились красные и синие стрелы, мысленно повторил их имена, как молитву: Иванов, Кокорев, Бутелин. Он не имел права их забыть. Ни этих, ни тех, кто встанет на их место завтра.

— Товарищ генерал-лейтенант, — обратился он к Копецу, — прикажите лётчикам не увлекаться воздушными боями. Сейчас главная задача это прикрытие наземных войск и удары по танковым колоннам. Воздушные дуэли подождут.

Копец посмотрел на него, и в его взгляде впервые не было прежней враждебности. Только усталое понимание.

— Принято, Егоров. Будем работать.

ПВО тоже не подвела. Донесения докладывали, что зенитные батареи и пулемётные установки ДШК открыли огонь по вражеским самолётам. Сбитые машины падали по всему фронту. Где-то у Бреста расчёт 85-миллиметровой пушки сбил два бомбардировщика за десять минут. Где-то у Гродно зенитчики не дали немцам прицельно бомбить склады.

В Минске сирены продолжали выть до рассвета. Потом, когда первые немецкие бомбардировщики появились над городом, к сиренам добавился грохот зениток. Максим, выходивший на крыльцо, видел, как в небе рвутся снаряды, как трассирующие пули прошивают утренний сумрак. Первые бомбы упали на окраинах, там, где были ложные цели, прикрывавшие настоящие объекты.