Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

— Понял.

— Идите, Борис Михайлович. Спасибо.

Встал и собрал листы в папку — ровно, без лишних движений, привычка штабного человека: документ должен лежать так, чтобы его можно было найти в темноте. На пороге задержался на секунду — не оборачиваясь — и вышел.

Кабинет опустел. Лампа, окно. За стеклом октябрь, темнота, первый заморозок на брусчатке.

Двадцать три перемещения. Девять вниз, четырнадцать вверх. Наверх: Музыченко, Осташенко, Дорохов, Зубарев. Вниз: Голубев, Петров, Субботин. Борзилов на месте, с отчётом, который будут читать в каждом училище.

Кадры решают всё. Фраза, которую произнёс настоящий Сталин в тридцать пятом году. Сергей не любил цитировать человека, в чьём теле жил, — слишком похоже на карикатуру. Но фраза была точной.

Список лежал на столе — двадцать три фамилии, двадцать три судьбы. Завтра Шапошников начнёт обзванивать. Послезавтра первые приказы. Через неделю новые люди на новых должностях.

Первый акт закончен. Работа продолжается.

Глава 13

Трофеи

12 октября 1939 года. Кубинка, НИИБТ полигон

Ангар пах соляркой, металлом и чем-то ещё — чужим. Немецким. Краска была другая — не советская, матовая зелень «защитного», а немецкая, тёмно-серая, Dunkelgrau, ровная, без потёков, нанесённая заводским способом, не кистью. Месяц назад в этом же ангаре стояли свои, два БТ бок о бок, живые, с прогретыми двигателями. Теперь стоял чужой, разобранный, выпотрошенный. Мелочь. Но из мелочей такого рода складывалось впечатление, которое Сергей уже уловил в рапортах, в наблюдениях офицеров, в коротких записях старшего лейтенанта-танкиста из Бреста: немцы делали вещи аккуратно.

Pz.III стоял посреди ангара — разобранный, выпотрошенный, как рыба на столе повара. Башня снята и лежала отдельно, на деревянных козлах, пушкой вверх. Двигатель извлечён, установлен на верстаке, обложенный ветошью. Трансмиссия рядом, разобранная на узлы, каждый промаркирован бирками с немецкими обозначениями и карандашными пометками по-русски. Катки, гусеницы, торсионы выложены в ряд на бетонном полу. Рация вынута из башни и стояла на отдельном столе, подключённая к питанию, с горящей шкалой.

Работали инженеры. Шестеро, в халатах, с измерительными инструментами, с масляными руками. Лица сосредоточенные, увлечённые, которым дали разобрать чужую игрушку.

Шёл вдоль экспонатов медленно, как по музею. Рядом шёл Тухачевский, в шинели поверх кителя, с непокрытой головой, с тем выражением острого внимания, которое появлялось у маршала при виде техники. Тухачевский любил машины — не как эстет, а как инженер: понимал устройство, видел решения, чувствовал замысел конструктора за каждой деталью.

— Трансмиссия, — сказал Тухачевский, остановившись у верстака. — Вот это главное.

Главный инженер полигона, военинженер первого ранга Коробков, подошёл. Невысокий, плотный, с руками, которые выдавали человека, привыкшего работать не только головой.

— «Майбах» Variorex. Десять передач, полуавтоматическая. Переключение — безударное, без двойного выжима сцепления. Механик-водитель переходит с первой на десятую за двенадцать секунд. На нашем БТ — четыре передачи, переключение с усилием, механик бьёт кулаком по рычагу на третьей.

Присел, посмотрел вплотную, коснулся пальцем шестерни — чистая, полированная, с зубьями, нарезанными станком, которого в СССР не было.

— Точность обработки?

— Зазоры — в пределах сотых долей миллиметра. Наш допуск — десятые. Разница — порядок.

Порядок. Десятикратная разница в точности. Станки хуже. Станкостроение отстаёт. За ним — двадцать лет без мирного развития промышленности: гражданская, разруха, индустриализация с нуля, пятилетки, когда строили быстро, но грубо. Цепочка причин, уходящая в прошлое, до которого Сергей не мог дотянуться.

— Двигатель, — продолжил Коробков. — «Майбах» HL 120 TRM. Двенадцать цилиндров, триста лошадиных сил, бензиновый. Ресурс около трёхсот моточасов. Наш М-17Т на БТ-7 — четыреста пятьдесят лошадиных, но ресурс сто пятьдесят. И перегрев при длительном марше.

— То есть их двигатель слабее, но живёт вдвое дольше, — сказал Тухачевский.

— Да. Другая философия: не максимум мощности, а надёжность. Танк, который доедет до поля боя, полезнее танка, который сломается на марше.

Промолчал. Немцы строили технику для войны, а не для парада. Каждое решение — практическое: не быстрее, а надёжнее, не мощнее, а точнее. Двигатель, который не перегреется. Трансмиссия, которую не нужно бить кулаком. Краска, которая не облезет после первого дождя.

Перешли к рации. FuG 5, танковая рация, компактная коробка, меньше советской 71-ТК в полтора раза. Сергей видел сравнение раций ещё в тридцать восьмом, на заводе Козицкого, — тогда немецкая трофейная из Испании стояла рядом с нашей, и разница била в глаза. С тех пор прошло два года. Советская рация стала лучше — появилась 71-ТК-3, компактнее, надёжнее. Но немцы за те же два года ушли дальше.

— Дальность? — спросил Сергей.

— Устойчивая связь до шести километров на ходу, в движении. Наша 71-ТК-3 три-четыре на стоянке, на ходу полтора-два. В условиях помех ещё меньше.

— Помехоустойчивость?

Замялся.

— Значительно выше. У них — кварцевая стабилизация частоты. У нас — нет. Они держат частоту, мы плывём.

Повернулся к Сергею — молча.

— Дальше, — сказал Сергей.

Оптика. На отдельном столе, на бархатной подложке лежали немецкий танковый прицел TZF 5a и советский ТОП. Рядом бинокли, стереотрубы, командирские перископы — всё с бирками, с описаниями.

— Возьмите. — Коробков протянул немецкий прицел.

Приложил окуляр к глазу. Мир прыгнул навстречу — резко, чётко, как фотография. Перекрестье тонкое, точное, с дальномерной шкалой. Поле зрения широкое. Светосила — даже в полутёмном ангаре картинка была яркой, контрастной.

Переложил в другую руку советский ТОП. Тот же ангар, те же предметы — но мутнее, тусклее, перекрестье толще, края замыленные. Разница, которую нельзя объяснить словами. Только глазами, переводя взгляд с одного окуляра на другой.

— «Цейсс», — сказал Коробков. — Стекло шоттовское, обработка — ручная полировка на финишном этапе. Просветление линз — их технология, мы только начинаем осваивать. Разница в светопропускании до тридцати процентов.

— Можем повторить? — спросил Тухачевский.

— Повторить — можем. За два-три года, если поставить задачу ГОМЗ и Загорскому заводу. Но «повторить» — значит получить то, что у немцев есть сегодня. За два-три года они уйдут ещё дальше.

Произнёс это без вызова, просто — как инженер, понимающий масштаб отставания.

Поставил прицелы на стол. Повернулся к дальнему углу ангара, где стояла вторая выставка — поменьше, победнее. Польские трофеи.

Здесь было скромнее: карабин Mauser wz.29, пулемёт Browning wz.28, противотанковое ружьё — длинное, нелепое, с прикладом, рассчитанным на человека крупнее среднего поляка. Но среди всего этого — одна вещь, ради которой стоило ехать в Кубинку.

Зенитная пушка. 40-мм «Бофорс», шведского производства, на четырёхколёсном лафете. Поляки выпускали её по лицензии на арсенале в Стараховице; ствол длинный, тонкий, элегантный, с дульным тормозом и оптическим прицелом. Автоматика газоотводная, скорострельность сто двадцать выстрелов в минуту. Потолок три с половиной тысячи метров. Лучшая зенитка калибра в мире. Так считали шведы, и шведы были правы.

Обошёл пушку, присел, заглянул снизу — на механизм вертикальной наводки, на поворотный круг. Встал, посмотрел в прицел.

— Качество, — сказал он. — Шведское.

— Шведское, — подтвердил Коробков. — Поляки делали по лицензии, но ключевые узлы, стволы и прицелы, получали из Швеции. Собственное производство: корпуса, лафеты, расходники.

— Можем скопировать? — спросил один из инженеров, молодой, с азартом в глазах.

Ждал этого вопроса. Он звучал на каждом смотре трофейной техники, при каждой встрече с конструкторами, на каждом совещании: «можем скопировать?» Рефлекс догоняющей промышленности — увидел чужое, хорошее, потащил к себе, разобрал, срисовал. Логика понятная, соблазнительная. И почти всегда — ошибочная.