Воевода (СИ) - Старый Денис

У монголов оставалось семь камнемётов. Катапультами, которые были устроены на стенах Москвы, удалось разломать и частью сжечь пять ордынских механизмов.

После китайские и арабские инженеры что-то подкрутили, увеличили натяжение, оттянули ордынские камнемёты подальше. И теперь пороки, русские катапульты, отправляли свои снаряды буквально за пятьдесят шагов до ордынских механизмов.

Конечно, когда катапульты защитников метали крайне ограниченное в количестве горшки с горящей смолой и маслом, то брызги всё-таки долетали до катапульт противника. Но когда подвластные монголам инженеры соорудили перед каждой машиной щиты, работа пороков стала бессмысленной.

Потому и понадобилась вылазка, чтобы попробовать уничтожить эти дьявольские машины, которые наносили ущерб не только оборонительным сооружениям Москвы, постепенно прожигая деревянные стены и разрушая камнями надстройки. Но из-за скученности и множества людей, прежде всего защитников города, то и дело камни били по людям, и командующий защитой, воевода Филип Нянька, уже считал потери своих ратников.

Скоро у заросшего берега Москва-реки столпились отважные русские люди, идущие на смерть. Отеческим взглядом сотник Алексей обвёл глазом своих воинов. Он был для них отцом. И оттого еще больше должен был переживать, что отправляет своих детей на верную смерть.

Должен, но не переживал. Сотник уже боролся со своими эмоциями, уничтожая в себе все, кроме только холодного, зловещего, расчета. Он становился карающим мечом. Русским клинком, который обязан обагриться кровью степных захватчиков.

— Все вышли? — шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышали все, спросил Алексей.

Ратные люди посмотрели друг на друга, выявляя, не остался ли кто-нибудь в том лазу, не решил ли праздновать труса. Но нет — все, кто входил в лаз, все из него вышли. Тут трусов не было. Только мужние ратные люди, лучшие на Руси, готовые умирать за свою землю.

— Мой личный десяток — вперёд, со мной Аким. Все остальные — следом, — не свойственным ему серьёзным и решительным голосом говорил Алексей.

И куда делся тот весельчак, любитель поговорить и заговорить зубы? Жизнерадостный сотник, муж, подаривший ни одну минуту женского счастья, как бы не сотне женщин проживавших в Москве… Нет, теперь это был до предела решительный человек, готовый выполнить свой долг, умереть, но прежде — уничтожить эти чёртовы машины.

Передовой десяток выдвинулся вперёд. Бойцы сперва осторожно вылазили из кустов, осматривались, а потом, следуя примеру своего командира, бесшумным бегом устремились в сторону ордынских камнемётов.

Монголы и их союзники спали. И частью был расчет на то, что даже такое организованное войско, как ордынское, тоже способно прозевать атаку русичей.

Сегодняшний день, как и вчерашний, показали, что защитники пока что слишком подготовлены к тому, чтобы не проиграть сражение. Они не сдадут Москву. Настроены на ожесточенное сопротивление.

Два многочасовых штурма закончились лишь тем, что ордынцы потеряли более тысячи своих воинов, при этом не добились каких-то существенных успехов. Теряли ратных людей и русичи, сотня Алексея уменьшилась на почти два десятка. Так что, если готовы монголы разменивать двух своих ратных на одного русича, то они выиграют. Но не потому, что сильнее, потому, что их больше.

Бату-хан, другие чингизиды и богатуры, темники, остаток дня потратили на то, чтобы согласовать график будущего нескончаемого штурма. Предполагалось, что не менее пяти дней будет идти приступ Москвы. Были определены пять волн, которые должны будут накатывать на огрызающийся злой город.

И каждая волна сражалась не менее часа. Так все воины ордынцев и полноценно отдыхают и накат на Москву не прекращается.

Сотник Алексей поднял руку. Он увидел пятерых ордынцев, которые с ленцой, тихо переговариваясь между собой, проходили рядом с метательными машинами.

Как только эти охранники показали свои спины, Алексей подал знак своим воинам и первым устремился к бодрствующим степнякам. Русичи заходили со спины, держали перед собой мечи и копья. Первая задача, которую они должны были решить, — бесшумно убить стражу.

Вовсе без звуков не обошлось. Хрипы и стоны всё-таки раздались в тишине. Скрываться и медлить — вредить делу.

— Вперёд! — достаточно громко, чтобы услышали бойцы, скомандовал сотник.

Кузнец Аким переложил свой тяжёлый молот с одной руки на другую. Его глаза залились яростью. Наконец пришло то самое состояние, в котором был этот муж с момента уничтожения Рязани и его семьи. Вернулась жажда мести. Он хотел крови, перед глазами встали фигуры погибших жены и дочери.

Из-за валов, за которыми стояли метательные машины, показывались головы невысоких людей в дорогих шубах. Их первых увидел Аким. Монголы ценили своих рабов-китайцев, которые создавали мощные камнемёты. Даже позволили им носить шубы, тулупы, которые были взяты у побеждённых русичей.

Непонятная речь, по восприятию Акима и сотника Алексея похожая на то, как чирикают воробьи, разлилась по округе. Китайцы кричали, но тут же устремлялись прочь, убегали, чтобы не связываться с решительными русскими бойцами.

Инженеры не были воинами. А те из них, кто всё-таки умел держать в руках оружие, не считали нужным проливать кровь за поработителей их страны — Китая.

Но тут уже навстречу бегущим решительным русичам стали выходить монгольские воины. Не менее трёх сотен монголов оставались здесь, возле метательных машин и, видимо, были призваны защищать их даже ценой своей жизни. Но и в прямом и в переносном смысле проспали русскую атаку.

По одному, порой по двое, редко — по десять, монголы пробуждались, срочно облачались в броню, брали оружие и уже только потом устремлялись к метательным машинам. Так что русским героям одномоментно везло: они не встречались даже с равнозначным по числу воинов отрядом врагов. Сотня Алексея неизменно оставалась в большинстве.

Алексей рубился впереди. Рядом размахивал своим большим молотом Аким; ему удавалось скорее даже не бить монголов, а сдерживать их, предоставляя возможность лучникам, находящимся от эпицентра боя в двадцати-тридцати шагах, выбивать стрелами всех ордынцев, которые решались вступить в бой с русским отрядом.

Сотник Алексей рубил, уходил вперёд, рука воина не дрожала — холодный рассудок, сосредоточенность на противнике и не капли эмоций. Он умел входить в такое состояние. Ненадолго, но прятал все переживания, эмоции, чувства. Через час Алексея может накрыть такой откат, что он и упадёт, и будет трястись, выпучивая глаза. Но потом… пока же он — машина смерти, даже более совершенная, чем умеют строить китайские и арабские инженеры.

Аким бился рядом. Его молот был не оружием — он был продолжением его ярости. Кузнец смог вспомнить ту страсть к убийству ордынцев, которой заболел после сожжения монголами Рязани.

Перед ним были не только враги — он видел, как улыбается убитая жена, дочка. Они довольны отцом. Вот только Акиму было невыносимо смотреть на них. С каждой смертью ордынца от молота кузнеца силуэты родных размывались, он отпускал их — память о родных отпускала его. Вот только ещё было далеко до того момента, как Аким может посчитать, что месть свершилась.

Каждый удар его молота — как гром. Каждый взмах — как обвал горы. Он не целился, не приноравливался. Он просто бил. В кого попало, но так часто, что монголы уже сторонились мощного русича, ставшего берсеркером.

А кузнец продолжал. Вот молот взметнулся и сшиб одного врага, обрушился сверху на другого, оставляя вмятину на шлеме ордынца. Такую вмятину, что металл защиты степняка проломил ему череп.

Кто-то пытался закрыться щитом — от удара щит ломался, как сухая ветка. Один из монголов, в кольчуге, бросился на Акима с саблей, крича что-то на своём языке. Кузнец не стал ждать. Он шагнул навстречу, пропустил удар мимо, и молот вошёл в грудь врага с глухим хрустом. Тело отлетело на три шага. Аким даже не оглянулся.

Русичи двигались к машинам. Пять ордынских камнемётов стояли за земляными валами, обложенными ещё и мешками с песком, обмотанные кожей. Деревянные рамы, толстые как стволы дубов, рычаги, перекрученные жилами животных, корзины для камней, уже наполненные. Готовился очередной выстрел метательных орудий. Многие спали, но одна смена китайцев продолжала закидывать камни в Москву.