41ый год (СИ) - Егоренков Виталий

Кроме того, немецкое командование восстановило телефонную связь в административное здание складов, и в кабинете начальника постоянно трезвонил аппарат требующий все новых и новых грузов.

Гигантские припасы, заботливо собранные советским правительством для… наверное, немцев, потому что разумного объяснения почему они оказались в момент начала войны не в действующей армии у меня нет, оказались очень, кстати, для германского командования, и фрицы стремились поскорее пустить их дело.

Особенно срочно немцам нужны были продукты. В плен Вермахту попали сотни тысяч, если уже не миллионы красноармейцев, их следовало срочно кормить, поэтому на склады постоянно заезжали машины за продуктами, заказанными по телефонной связи.

Интендант Шольц как раз и был ответственным за своевременное и правильное формирование грузов.

Я замкнул Ганса на Петренко. Оба интенданта понимали друг друга с полуслова, тем более что майор очень неплохо разговаривал на немецком, а Шольц вполне сносно понимал русский.

Сначала мы поставили им задачу накормить всех наших партизан и создать на каждого бойца двухнедельный запас продовольствия (полегче, покалорийнее и покомпактнее).

Мясные консервы были вещью несомненно вкусной, но крайне тяжелой, поэтому с собой бойцам главным образом готовили галеты, сухари и колбасу.

Из оружия для своих солдат в основном командиры просили СВТ-40 (или СВТ-38, но таких было мало) и по 10 магазинов на солдата. Кроме того, по 5 гранат Ф1 (или как их прозвали в армии, лимонок).

Пистолет-пулеметы ППД брали только для командиров и сержантов.

Потому что больно капризная и прожорливая в плане стрельбы техника. Магазинов на них не напасешься, да и ухода требует.

И на каждый отряд в сотню человек выделили по два ручных пулемета Дегтярева 27 года. По крайней мере не тяжелее немецких MG34.

Ганса Шольца посадили за телефон, приставили командиров хорошо знающих немецкий приглядывать за ним, и он очень бодро стал отвечать на все звонки и заявки от германского командования, выдавая добросовестную иллюзию того, что на складах все в порядке.

Мы с Борисовым начали формировать первые партизанские отряды для выделения из основной массы наших красноармейцев.

Оказалось, что полковник во время боев и в походе присматривался к командирам и примечал кто как себя ведет, кто не теряется под огнем, кто излишне робок и не уверен в себе, а кто, наоборот, ведет себя как будто он и его подчиненные бессмертны.

Хорошие здравомыслящие офицеры получали отряды по сто-двести человек, комплект оружия, боеприпасов, продовольствия и карту с заданием.

На складах оказался большой запас подробных карт с указанием железных дорого, шоссе, мостов, жаль только карты в основном изображали территорию Германии и бывшей Польши. Только на довольно крупных масштабах присутствовала западная часть СССР.

Ну за неимением гербовой бумаги пишут на простой.

Каждому отряду ставилась задача рвать коммуникации противника на конкретной транспортной артерии. При чем не сиюминутная цель порвать и героически умереть, а стратегическая — мешать ежедневно, потихоньку, не рискуя напрасно своими солдатами.

Потому что мертвый боец фашиста с родной земли не прогонит.

Немецкое командование постоянно присылало грузовики под стратегически важные грузы.

Водителей мы спокойно брали в плен, разоружали, раздевали до исподнего, одетые в их униформу бойцы везли свои отряды к назначенным для них целям.

Благодаря немецкому транспорту можно было не только сэкономить время и силы, но и взять с собой побольше оружия, боеприпасов и продуктов для формирования схронов и вооружения новых военнопленных, если таковых удастся освободить в будущем.

Захваченных в плен немецких водителей я решил тоже пока не расстреливать.

Во-первых, жалко, так как они практически гражданские, во-вторых, это был очень хороший стимул для вдохновения на ратный труд немецким интендантам.

Для них сохранялась реальная надежда выжить, а потому группа комрада Шольца работала и за совесть и за страх, стараясь найти нужные нам предметы воинской амуниции и бодро докладывая своему командованию о том что все хорошо на складах и отгрузки идут по плану.

А куда потом деваются машины и ценные грузы, они не в курсе.

Почти двое суток мы отдыхали, отсыпались, отъедались, формировали и отправляли партизанские отряды, нацеливая их на немецкие коммуникации.

Когда количество солдат и командиров под моим началом сократилось с 5300 до 1300 человек, неожиданно решил отделиться Борисов. Немцы прислали почти пять десятков грузовиков под продовольствие для большого лагеря военнопленных, расположенного почти на границе с Польшей. Полковник взял с собой шесть сотен бойцов, загрузил доверху трофейные машины продовольствием, оружием и боеприпасами и отправился освобождать попавших в плен красноармейцев.

Перед тем как уехать Борисов крепко-накрепко обнял меня и строго настрого велел беречь себя.

— Вы тоже, товарищ полковник, не рвитесь в герои. Наша с вами задача — тревожить вражеский тыл, каждый день, каждый час, каждую минуту. Но для этого мы должны быть живы и здоровы. И не в плену.

— Интересные ты вещи рассказываешь, старшина, — усмехнулся полковник. — Не побывай я в плену, не видя, как хорошо работает партизанская тактика, обязательно отдал бы тебя под трибунал.

— За что? — искренне удивился я. — За идею беречь своих бойцов и не рваться в герои? Так вы же не царский генерал, который как-то сказал: чего их жалеть, бабы новых нарожают. Это для него солдаты были крепостными, а для нас они товарищи, граждане первой в мире социалистической страны.

— Не задерживайся на складах, — посоветовал полковник напоследок. — Немцы не дураки, очень скоро сообразят где пропадают их машины.

— Ближайшим же попутным транспортом будем рвать когти, товарищ полковник, — усмехнулся я, отдавая ему честь. — Только заминируем тут все чтобы врагу не досталось. Вряд ли комрады из вермахта дадут нам еще одну возможность добраться еще раз до этого богатства.

Борисов со своим отрядом уехал на трофейных машинах, а передо мною возникла моральная дилемма: два десятка интендантов, семьдесят человек охраны и полторы сотни водителей.

Что с ними делать? Пускать в расход или отпустить? Потому что по лесам с таким количеством пленных особо не побегаешь.

Надо было повесить этот вопрос на Борисова, пока тот не уехал. Полковник приказал бы всех расстрелять, и даже не расстроился бы.

А мне теперь мучиться.

Если отпустить, эти немцы снова встанут в строй.

Если расстрелять сдавшихся в плен и безоружных, то… неправильно это, да и не ухудшит ли этот случай отношения к нашим пленным? Не начнут ли немцы из мести расстреливать наших ребят?

Да и Шольцу я давал слово офицера, что он и его подчиненные останутся в живых если будут сотрудничать.

Я поделился своими сомнениями с оставшимися командирами.

Мои сомнения развеял Петренко:

— По-моему, вы, товарищ старшина, дурью маетесь. Вы кому жизнь гарантировали? Интендантам? Их и отпустим в целости и сохранности.

Что касается остальных фрицев, то просто так их отпускать не стоит. Если прострелить им правую руку в районе кости, то они гарантированно не сядут в ближайшем будущем за баранку грузовика и не возьмут в руки оружие. — Он хитро усмехнулся: — Или можно фрицам самим предложить выбор: расстрел или стать калекой.

Никто из пленных, что характерно, умирать никто не захотел, хотя перспектива остаток лет провести на инвалидности их тоже не сильно обрадовала.

Самое смешное, что Шольц и его коллеги тоже попросили их ранить в руку, чтобы не сильно выделяться из ряда других пленных немцев. Правда, конечно, не в кость, а так слегка, чтобы получить небольшое ранение.

Мы облили бензином в складах все что не смогли вывезти и перед уходом подожгли.

Раненых немцев оставили в нескольких километрах от большого мощного фейерверка с трехдневным запасом пищи.