Промышленная революция (СИ) - Старый Денис

Я обращался к Марии Дмитриевне Кантемир. Толпа кавалеров, вьющихся вокруг нее, мгновенно прыснула в стороны, словно стайка испуганных воробьев.

Она явно не скучала за всё то время, что длился приём. Были танцы, были беседы, и даже в какой-то момент, стоя у трона, я поймал себя на неожиданной, колючей мысли, что банально ревную. Придворные просто нарасхват пытались пообщаться с Кантемир, льстили ей, заглядывали в глаза, уже, как я понял для себя, совершенно небезосновательно считая её моей новой официальной фавориткой.

Я еще не определился, а вот дворня поняла, куда ветер дует. Да и что скрывать? Я не чувствую никакого внутреннего отторжения от того, что всем сердцем, да и разумом тоже, хочу приблизить эту выдающуюся женщину к себе. Здравый смысл этому порыву никак не противоречит. Ну и пусть знают все придворные, пусть шепчутся по углам, что у меня есть дама сердца!

Хотя, если быть до конца честным с самим собой… я сам ещё не решил: то ли она действительно покорила мое очерствевшее сердце, то ли я просто разглядел в этой умной, жесткой и проницательной женщине достойного боевого товарища и надежного соратника в юбке. А в моем положении соратники ценятся куда дороже любовниц.

Но ведь тот Пётр, который чужие юбки не задирает и перепуганных фрейлин по темным углам не зажимает — это для двора уже не Пётр Великий. А учитывая то, что подобными пошлостями и откровенными унижениями дворянских барышень я заниматься категорически не собираюсь (воспитание не то, да и статус не позволяет, вернее мое отношение к статусу), мне просто необходимо показать, что у меня есть серьёзное, стабильное увлечение одной-единственной женщиной. Пусть сплетничают о ней, а не ищут подвоха в моем внезапном целомудрии.

И вот мы пошли. Я вел её на вытянутой руке, чуть впереди себя, словно мы прямо сейчас исполняли фигуры торжественного полонеза. Мы неспешно прошлись по огромному кругу тронного зала. Придворные замолкали, расступались и низко кланялись мне. Но визуально, для всей этой многоликой толпы, получалось так, что кланялись они и Кантемир тоже. Она шла как императрица.

— Ваше Величество… подобное, признаться, меня пугает, — едва слышно, одними губами прошептала мне Маша, когда мы уже завершали этот почетный круг.

Своего рода я так говорил «до свидания» своим придворным, желая оставить их одних.

— Ты сегодня держалась безупречно. Я увидел, что у тебя хватит ума и сил продержаться и дальше, — так же тихо ответил я, не меняя благосклонной улыбки на лице. — А мне нужна именно та особа, которая сможет быть рядом со мной в любой шторм…

Я хотел сказать что-то ещё, что-то более теплое, но осекся. То ли от навалившейся чугунной усталости, то ли от того, что откровенно стали зудеть и тяжело побаливать проклятые ноги (хотя я вроде и не так много ходил сегодня). В голове уже сгущался туман — время было позднее, и тело старого, измученного болезнями монарха откровенно требовало покоя.

— Я для вас лодка?

— Шлюшк… шлюпка, — от усталости, может и юмор реципиента прорезался, но рвались пошлые шутки. Вовремя одернул себя. — Ты мой линейный корабль первой линии, непотопляемый и найкрасивейший.

— С кобылой вы меня уже сравнивали, теперь и это, — сказала Мария.

Я и не разобрал, с какой интонацией. Увлекся воспоминаниями, когда это я такие сравнения с кобылой делал. Нет, не я это был. Молчал. Хотя очень хотелось повиниться, извиниться…

А может, я не продолжил говорить просто для того, чтобы не сболтнуть лишнего. Не пристало русскому государю признаваться в каких-то своих душевных и физических слабостях. Даже любимой женщине. По крайней мере, до тех пор, пока я сам окончательно не разберусь в природе этих самых слабостей и в том, что мне с ними делать.

Я оставлял людей. Я давал им законную возможность продолжить культурную, а затем плавно перетекающую в бескультурную программу банкета.

Ещё из своей прошлой жизни я твердо усвоил железное правило: на всяких корпоративах каждый адекватный директор и управляющий должен знать одну простую истину — руководитель обязан присутствовать на празднике лишь до поры до времени. Если целью пьянки действительно является то, чтобы работники расслабились и сплотили коллектив, то босс должен исчезнуть ровно за секунду до того момента, как наступает время тотального панибратства.

Если директор напьется, покажет себя с дурной стороны, начнёт, к примеру, приставать к главному бухгалтеру или зажимать в коридоре молоденькую практиканку — это, конечно, может вызвать определенную, весьма специфическую симпатию со стороны подчиненных.

Но симпатию как к собутыльнику, «своему в доску парню», которого завтра можно будет запанибратски хлопнуть по плечу и предложить попить пивка прямо на рабочем месте. У которого можно отпроситься, или не принести отчет… «Ну че ты, Игорек? Мы ж кореша».

И это на корню убивает любую субординацию и нормальное управление компанией. Империя — та же корпорация, только масштабы куда кровавее.

Так что я уходил. Не буду им мешать, не буду нависать над ними карающим мечом. Пусть веселятся. Пусть выпускают пар, чтобы крамольные мысли не заводились в их хмельных головах. Пусть все знают, что государь у них строг, сам себя бережет, но волю подданным хоть иногда, но дает.

И уже совсем скоро, оказавшись в своих личных покоях, в чистых, утопающих в пуху перинах, я обнимал обнажённую, великолепную, одуряюще пахнущую лавандой и теплым женским телом Марию. Я прижался к ней своим проснувшимся, горячим естеством. Издевательства над собой же продолжились.

Благо, что скоро глаза закрылись сами собой, и я просто провалился в глубокий, спасительный сон. Завтра много дел. И послезавтра… и потом… нужно выспаться.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин!

Глава 9

Петербург.

15 февраля 1725 года.

Передо мной стоял измученный, сломленный старик. Света, падавшего из высоких окон, хватало, чтобы безжалостно высветить каждую деталь его падения. Спутанные, давно не мытые седые волосы жалкими прядями спадали на впалые щеки. На нем висел небрежно надетый, повидавший виды камзол, сукно которого местами пошло белесыми пятнами от въевшейся сырости — верного признака тюремных казематов.

Его глаза, глубоко запавшие в темные глазницы, казались потухшими, словно присыпанными пеплом. Вполне логично. Стоит предположить, что пребывание в сыром каменном мешке Петропавловской крепости длиною почти в год уж точно здоровья не прибавляет, особенно в его почтенных летах.

Человек стоял, ссутулившись, втянув голову в плечи, и смотрел на меня исподлобья. Так смотрит загнанный зверь на нависшего над ним хищника — хищника, который уже затравил свою пищу, прижал к земле, и которого жертве хочется безмолвно умолять: «Оставь жизнь… Не жри». Но ведь понятно, что милосердия в дикой природе нет.

Вот и во взгляде моего гостя читалась обреченность и животный страх. Но законы природы неумолимы, они едины для всех: сильный пожирает слабого. Но… только если сильный действительно голодный, а слабый вкусный и ненужный для иного. Вот тогда и жрать можно.

Иван Тимофеевич Посошков. Именно он и был тем гостем в моем кабинете. Пока именно гостем. Не докладчиком ни даже верноподданным, гость. Ибо человека этого я уже заочно уважал, коллегу, которых в этом времени просто не сыскать. Ну и читал про него, как и любой студент, познающий профессию связанную с экономикой.

Я неспешно прошелся вдоль массивного стола, не сводя с него цепкого взгляда. Очень, очень интересная фигура. Парадокс своего времени. По сути, этот сгорбленный старик в грязном камзоле — первый русский экономист.

Гений-самоучка, опередивший эпоху на столетия. Пусть строгую теорию бумажных денег он для России и не вывел, но то, что он излагал на страницах своих рукописей, обосновывая введение медных денег… Как он это гениально называл? «Невещественное богатство». То есть деньги, не обеспеченные в своей собственной внутренней стоимости, фиатные деньги! Это был колоссальный, невероятно передовой шаг мысли не только для дремучей Российской империи начала XVIII века, но и для всего цивилизованного мира.