Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Марфа поставила перед ним щи. Сабуров посмотрел на миску, кивнул ей благодарно и принялся есть — жадно, молча, обжигаясь. Я сидел, крутил кружку в руках и ждал. Торопить его не хотелось — пусть поест, отогреется, почувствует себя в безопасности. Вопросы никуда не денутся.

— Вот что меня беспокоит, — снова заговорил он, отодвинув пустую миску и утерев усы рукавом. — Орда не идёт напрямик. Она петляет. К ближайшему жилью идёт. Выжирает всё живое в округе — хутора, одинокие дворы, охотничьи заимки. Расходится по лесам, жрёт, потом собирается обратно. И каждый раз после этого больше становится. Будто нарочно силы копит.

— Перед Порховом? — посмотрел я на него.

— Перед Порховом, — Сабуров кивнул. — Я тоже так думаю. Но перед тем, как к стенам выйти, будто специально массу набирает. Чтобы к стенам выйти в силах тяжких. Будто разумная. Будто управляет ей кто-то… Откуда она только взялась, мать её?

Я едва заметно хмыкнул и отхлебнул самогону. Откуда? У меня был ответ на этот вопрос. Проспали где-то. Зародился водитель. Сил набрался, отожрался, слугами обзавёлся… Голод рос, орда росла, и чем больше жрала — тем умнее становился водитель и тем сильнее орда. Проморгали бы мы здесь, в Днище, водителя — и ещё одна появилась бы. Вот так это, как выяснилось, и случается.

Рассказывать об этом Сабурову я, конечно, не стал. Слишком много ненужных мне вопросов это породило бы. Отвечать на них совсем не хотелось. Слово за слово, хреном по столу — и вот уже в ворота церковники въезжают. А за некромантию у нас, знаете ли, штрафом да ссылкой не отделаешься…

— Бог знает откуда, — пожал я плечами. — Может, с болот пришла. Может, в лесах зародилась. Мертвяки плодятся — ты сам видел, как.

— Это верно, — Сабуров покачал головой и потянулся к кружке. — Ну и дела. Ладно, Дубравин, вот что я тебе скажу. Ближайшие дни нападения на тебя, думаю, ждать не стоит — орда далеко, кружит южнее. Но дотянется. Это вопрос времени. Неделя, две — и придёт. И когда придёт — твои рвы и поджиги её не остановят. Солдаты нужны, настоящие. Кавалерия, артиллерия и всё, что прилагается… Надо ехать в Порхов и трясти уездное начальство, пусто гарнизон присылают. Иначе — конец. И тебе, и мне, и Козодоеву, и всей округе. Поедешь со мной в Порхов, Дубравин? Тебе ж оно тоже надо.

Я помолчал. Подумал, да налил ещё по одной.

— Давай так, Дмитрий Александрович, — сказал я. — Ты только не обижайся. Ты сейчас с коня свалишься, не доехав. Не потому, что выпил, а потому что вижу я, как вымотался ты. И мужики твои тоже. Полдня уже прошло, пока соберёмся, пока выедем — стемнеет. А ночью по здешним дорогам…

Сабуров нахмурился, но возражать не стал. Он и сам понимал, что я прав, — только признавать не хотел, потому как офицерская натура требовала действия, а не отдыха.

— Ты сам говоришь, орда далеко, — продолжил я. — Отдохните пока. Коней покормим, людей разместим. Выедем завтра, свежие и сытые. Если гарнизон решать высылать, ему сюда идти два дня максимум с обозом вместе. Успеем, если всё так, как ты говоришь. Полдня погоды не сделают.

Сабуров побарабанил пальцами по столу. Посмотрел в окно, где его мужики уже разгружали обоз и таскали мешки. Посмотрел на кружку с самогоном. И вздохнул.

— Ладно, Дубравин, убедил. Тем более что я от седла задницу отсидел до полной бесчувственности.

— Вот и славно, — сказал я. — А пока можешь баньку опробовать. У Ерофеича она диво как хороша.

Сабуров посмотрел на меня, и впервые за весь разговор физиономия его разгладилась.

— Банька, — сказал он. — Банька — это ты хорошо придумал. Банька — это аргумент!

— Ерофеич! — я повернулся к старосте. — Слыхал?

Из-под густой бороды донеслось что-то вроде «дык, барин, дрова-то…», но спорить староста не стал. Ежели останутся гости дорогие, так может и ещё пара чарочек проскочат, прежде чем Марфа коромыслом по горбу перетянет…

Вскочив, староста побежал исполнять приказ.

— Единственное, — проговорил я, — Как размещать вас, голову ломаю. Тебя-то я к себе в гостевую поселю, а вот бойцов твоих… Сам видел, что у меня творится. Тот случай, когда семеро по лавкам — не фигура речи.

— Ай, оставь, Дубравин, — махнул рукой слегка осоловевший Сабуров. — Ребятам моим и сеновала достаточно будет. По деревне-то у тебя мертвяки ещё, чай, не шоркаются по ночам?

— Когда как, Дмитрий Александрович, когда как, — без тени улыбки проговорил я, породив у Сабурова приступ воистину конского гогота.

— Ну, если пожалуют — то сами виноваты, — резюмировал он. — Наливай, Дубравин! Выпьем ещё по чарке, да пойду посмотрю на своих остолопов. За ними тоже, знаешь ли, глаз да глаз нужен.

Спорить с ним я не стал. Если уж господин офицер скомандовал «наливай», то уж кому-кому, но не мне ему возражать.

На том и порешили.

Глава 10

— Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой — той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной — бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

— Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

— Я справлюсь, Егор, спасибо, — кивнул я. — Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

— Знаю, барин, — ответил тот, — Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и — тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею — я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, — это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр — и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан — закопчённый, но целый — и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес — всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница — это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша — это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу — охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие — заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.