* * *
Вышли мы на позицию ночью, чтобы к рассвету уже сидеть в ней тихо. Двигались промеж зданий и завалов, обходя воронки и развалины. Пока что не особо прятались, это еще была наша территория.
Гришка иногда что‑то бормотал, Алия же молчала. С того самого выстрела из барака, когда она нажала на спуск поперёк моего приказа, спасая Настю из лап гитлеровцев, она стала ещё тише обычного.
Я ей ничего не выговаривал. Окажись я на её месте, я бы, наверное, поступил так же. И вот сейчас, когда мы остались вдвоём, а Гришка уполз вперед разведать проход, я сказал ей:
– Ты тогда сделала выбор: отложила нашу задачу, чтобы спасти чужие жизни. Я тебя не осуждаю. Всё обошлось, и слава богу. Но в следующий раз так не делай.
– Потому что наши жизни ценнее? – Она глянула исподлобья.
– В стратегическом смысле, Алия. Потому что мы уничтожаем снайперов. Сгинем, и завтра вражеские стрелки положат кратно больше наших. Вот и вся арифметика. Понимаешь?
– Да… Только как же можно взвешивать жизни, сравнивать? Количеством или же по ролям? Это сложно…
– Привыкай.
Она помолчала. Потом проговорила:
– Понимаю, товарищ командир. Умом понимаю. А за тот случай… они ещё заплатят… Я счет буду вести. За одного нашего десять немцев.
– Хороший счет, – кивнул я. – Одобряю.
– Спасибо.
– За что?
– Что взяли меня… – улыбнулась девушка, а потом насупилась. – Только я не все сказала… У меня сестра есть. То есть была. Двоюродная, Гульнара. Мы погодки, летом вместе у бабушки жили, она мне как родная. Перед самой войной она со своей матерью, с тётей Фаридой, уехала в Гомель: тётин муж там на заводе работал. Писала мне: город зелёный, дом хороший, приезжай в гости… – Алия перевела дыхание. – А в сорок первом туда‑то немец и пришёл, и связь с ними оборвалась. Их соседка ушла с партизанами к нашим и уже оттуда отписала моей матери, как всё было. Они за водой пошли, к колонке. Днём, при людях. Патруль навстречу. Солдаты Гульнару за руки – и потащили, смеются. Куда – понятно куда. Фарида‑апа в них вцепилась, кричала. Её прикладом сбили, а уже лежачую сапогами отходили, пока не затихла. А Гульнара вырывалась, и один озлился и не стал ничего ждать, застрелил её. Прямо там, у колонки, при всей улице. Так и лежала Гулечка в натёкшей луже, и подойти к ней до темноты никто не решился. А у этого барака, – сказала она, наконец, – всё было так же. Как в том письме…
– Я понимаю, почему ты выстрелила. Но теперь ещё лучше понял. Только в следующий раз жди команды. А за Гульнару и Фариду мы ещё спросим…
* * *
Мы бесшумно двигались через заводские дворы, обходя отмеченные на карте Курдюка минные места. Алия шла второй и дважды молча трогала меня за плечо: тут, мол, забирай левее, мины там. Отметки она держала в голове, и я был уверен, что не подведет.
В одном из разбитых дворов, у пролома, уходившего под землю, наткнулись на тела наших. Трое бойцов лежали там, где их застал бой: у бреши в стене, лицом к западу. Ещё с тех дней, когда батальон отходил. Прибрать их было некому, тут пока что раскинулась нейтралка.
Я присел возле крайнего. Винтовка Мосина лежала рядом, и подсумки на ремне были полны обойм.
– Спасибо, браток, – тихо сказал я, расстёгивая клапан и вынимая обоймы. – Извини, что похоронить не можем.
Алия и Гришка молча собрали патроны с остальных. Еще нашли немецкую гранату‑колотушку. Вещь нужная, хотя по сравнению с нашей эфкой громоздкая и не такая надежная. Могла за все эти дни и отсыреть под дождем.
Дальше мы двинулись уже ползком. Где здесь рубеж – не понять, все вперемешку: тут наши, рядом вклинились немцы, а посередине лоскут территории, вроде, пустой, а вроде и нет. Дважды пришлось брать далеко в обход: уж слишком близко слышались то голоса, то звяканье котелка. А один раз мы едва не вышли на немцев в лоб.
Выдал их запах: из отдушины фундамента осыпавшегося здания у самой земли тянуло дымком и чем‑то съестным, и, приглядевшись, я различил в щели тусклый красноватый отсвет. Немцы обжили подвал разбитого цеха и топили печурку, замаскировав её как умели. Изнутри глухо доносился говор.
– Гранату бы туда, – еле слышно выдохнул Гришка, кивнув на отдушину.
– Неизвестно, сколько их… – прошептал я. – И часовые наверняка где‑то рядом. Опасно, Гриш, у нас другая задача…
Проползли мы на брюхе вдоль стены, забирая правее, и вот, наконец, удалось встать и идти пригнувшись, держась тени стен. Вскоре за развалинами показался тёмный массив конторы.
Вблизи дом оказался ещё внушительнее, чем на карте. Четыре высоких этажа, фасад будто бы в лунках – снаряды выгрызли оттуда куски, местами обвалили кровлю, взрывной волной вышибло все стёкла до единого, а дом стоял.
– Ждем… – скомандовал я. – Слушаем, смотрим и принюхиваемся.
Обоняние для снайпера штука тоже важная. Особенно в темноте, когда на глаз надежды нет. Так выждали мы с четверть часа, даже и больше. Ничего подозрительного.
– Вроде, пустой, – прошептал Гришка. – Ни звуков, ни часовых, ни огонечка не видно.
– Вперед. Я первый, Валиева за мной на расстоянии пяти шагов, Демидов замыкающий. Глядеть в оба.
Взяли на изготовку автоматы, внутрь пробрались через брешь в торце, центральный вход благоразумно обошли стороной. В доме темно и глухо. Только скрипела под ногами штукатурка и битое стекло.
– Фонариком бы, – шёпотом заикнулся Гришка.
– Да ты что, Гриш, нельзя фонарик. Проёмы пустые, свет за версту видать. Стоим да ждем… Пусть глаза привыкнут, вот и будут вместо фонаря.
Снова пауза. Слышно только, как Гришка сопит. Прошло несколько минут, а глаза так и не привыкли, вернее – уже не могли бы привыкнуть к тьме лучше, чем теперь.
Пошли на ощупь, стараясь ступать мягко – каждый шорох гулко отдавался в пустом доме. Но у Демидова это не слишком хорошо выходило, так и скрипел он сапогами по штукатурке, чуть ли не до визга.
– Тише ты, – шикнул я на Гришку, когда под его сапогом особенно смачно треснуло.
– Да я и так на цыпочках!
Под ногой у Алии что‑то белело. Она нагнулась, подняла, поднесла к лицу.
– Окурок, – шепнула она и потянула носом. – Табаком ещё слишком пахнет.
Я взял у неё. Окурок был явно от немецкой сигареты. И бумага сухая, ничуть не отсыревшая.
Кто‑то сидел в этой пустой конторе, и совсем недавно. Не все, значит, как считал Курдюк, отсюда разбежались.
Мы аккуратно шли дальше, осматривались. Лестница оказалась разбита. Перила сорваны, ступени выщерблены, а меж вторым и третьим этажом пролёт и вовсе просел и держался на гнутых арматуринах. Шагать нужно было осторожно, а пролет всё равно покачивался под ногой.
Поднимались по одному, держась вдоль стены, пробуя каждую ступень. И я почему‑то подумал: Кузьму такая лестница нипочём бы не выдержала. То и дело вспоминал своих из Дома Потапова.
Наконец, таким вот шагом мы добрались до четвертого этажа. Наверху было просторно, сквозило. Когда‑то тут сидело заводское начальство: угадывались большие кабинеты с обвалившимися перегородками, перевернутыми шкафами и обгоревшими столами. У окна лежала сорванная чугунная батарея. Оконные проёмы глядели на три стороны разом, и это было то, что надо: нас трое, по стороне на каждого.
– Вот это место! – удовлетворённо прошептал Гришка, оглядевшись. – Да отсюда ж полгорода видать.
И тут же, не теряя времени, полез оборудовать себе позицию. Натаскал откуда‑то обломков досок, соорудил из них подставку под цевьё, пристроил винтовку, повёл стволом. Доски заходили ходуном.
– Это что за сопли? – спросил я, подойдя.
– Упор, – гордо сказал Гришка.
– Упор… В момент выстрела он у тебя качнётся, и пуля уйдёт в молоко. Опора гулять не должна. Кирпич, кладка, железо. Разбирай, пока сам не завалился. И ещё запомните, обоих касается: в проём не лезть. Встаём в глубину комнаты, чтобы снаружи ни ствола, ни лица, ни вспышки. Пусть темнота на нас работает. Сюда все смотреть будут.
