Такси ловим у выхода. Дорога короткая – минут двадцать, не больше. Район оказывается из тех, где время застыло лет тридцать назад. Ни тебе новостроек, ни клубных домов – только облупившиеся особнячки с мезонинами и липы вдоль тротуаров. Вроде и центр не центр, и спальником не назовёшь. Тихая заводь.
Калитка железная, крашеная в невнятный серо‑зелёный. Набираю код – замок щёлкает. Дом одноэтажный, кирпичный, с плоской крышей и широкими окнами. Внутри пахнет пылью и сухой древесиной.
– Проходите. – Я включаю свет.
Гостиная просторная, с камином, диванами и большим обеденным столом. В комнатах – кровати, тумбочки, пустые шкафы.
– Располагайтесь. Кто где хочет. Только не шумите, соседей нет, но привыкать к громким крикам не будем.
Баранов сразу занимает комнату справа от входа – там стол, розетка, окно выходит во двор. Соболева выбирает спальню в конце коридора, чтобы никто не мешал. Горин остаётся в гостиной, на диване, разложив ноутбук на журнальном столике.
– Встречаемся здесь же в шесть, – объявляю я. – У меня дела. Если что – звоните.
Они молча кивают, каждый уже уткнулся в свой экран.
Я выхожу, закрываю калитку. До обозначенного времени брожу по дворам, заглядываю в книжный, покупаю газету – обязательно с портретом императора и анонсом шоу. Смотрю на его улыбку и думаю: как же быстро всё меняется.
К шести возвращаюсь. В доме тихо.
– Есть что? – спрашиваю, проходя в гостиную.
Баранов сидит за ноутбуком, наушники на шее, поднимает голову.
– У меня готово для ютуба. – Разворачивает экран. – Я в кадре, читаю текст, параллельно показываю нарезку с тепловизором. Лицо не прячу – отвечаю за свои слова.
Соболева выходит из своей комнаты с телефоном в руке.
– Для телеграм‑каналов сделала. Тридцать секунд, динамично: кадры тепловизора, цитаты из документа, текст поверх. Без долгих объяснений.
Горин откладывает планшет.
– А это для западных СМИ. Только факты, без наших имён и ссылок. Пусть сами ищут, если захотят.
Я просматриваю всё. Проверяю, чтобы нигде не проскочило лишнего.
– Запускайте.
Баранов нажимает «опубликовать». Соболева копирует текст в телеграм. Горин отправляет письма в четыре редакции на Западе.
– Теперь ждём, – говорит Баранов, закрывая ноутбук.
* * *
Через сутки у первого видео – пятьсот тысяч просмотров. У второго – триста. Телеграм‑канал Соболевой подскакивает до двухсот тысяч подписчиков.
– Растёт, – констатирует Гром, хрустя огурцом, когда я показываю ему цифры за завтраком.
– Растёт, – соглашаюсь я. – Но этого мало.
– Что ещё? – он допивает чай, ставит кружку.
– Нужно, чтобы те, кто не сидит в интернете, тоже увидели. Бабушки у подъездов, продавцы на рынках, охранники в ТЦ. Для этого – расклейка.
– Есть у меня пара человек из старых времён. Бывшие охранники, один даже в типографии работал. Не маги, но руки есть, уши тоже. Лишних вопросов задавать не будут.
Леонид, который в этот момент пытается поймать вилкой плавающий в тарелке кусок картошки, поднимает голову.
– Я тоже могу обзвонить. У меня остались контакты среди курьеров и кладовщиков со времён, когда я по Москве бегал. Народ надёжный, хотя и не без греха.
– Действуйте, – говорю. – Время поджимает.
Они расходятся, обзванивают своих. К вечеру у Грома готова сеть из семи человек, у Леонида – ещё пятеро. Все вроде как свои, проверенные, нелояльные.
Быстро готовимся. Утром, за два дня до праздника, на скорую руку стряпаем макет: QR‑код, ведущий на ссылку с видео с тепловизором, и разные надписи крупными буквами, например – «Император – не человек? Сканируй и смотри». Петров отправляет в типографию, которую обозначил как тоже нелояльную. Через пару часов оттуда принимаем доставку.
По всем столам во всех комнатах особняка Мещерской – стопки самоклеящихся объявлений. Креативно! «Тепловизор не врёт. Документы из канцелярии. Смотри до того, как их удалят».
Я объясняю задачу Грому и Леониду, как старшим над их бригадами:
– Пусть клеят на столбах, остановках, подъездах, заборах. Там, где много глаз. Где не сорвут в первый же час.
– А на воротах особняков? – спрашивает один из курьеров, коренастый мужик с татуировкой на руке, когда приехал за своей партией объявлений.
– На ваше усмотрение, – отвечаю. – Но осторожно.
Так они и заезжают по одному в течение ещё пары часов и расходятся по городу. Я решаю пронаблюдать лично. Прохожу от «Парка культуры» до «Смоленской», смотрю, как на столбах и стенах появляются белые квадратики. Выглядит довольно заметно, высоту ребята учитывают, чтобы большинство могло отсканировать, сфотографировать.
Клавдия Петровна, вернувшись из булочной, плюхает на кухонный стол батон и чёрный хлеб, смотрит на меня.
– Ваши листовки везде, – говорит она, поправляя платок. – На каждом столбе. Даже на церкви. Даже на заборе у Мещерской.
– Это хорошо, – замечаю я, отламывая кусок хлеба, и кусок застревает в горле: как раз заходит Мещерская.
В кулаке сжимает сложенный листок. На щеках румянец – и мне кажется, что это вряд ли от мороза, а скорее от возмущения.
Глава 21
– Это ваших рук дело, Артём Андреич? – спрашивает она.
– Рук моих курьеров, – отвечаю миролюбиво.
– У меня на фонарном столбе, – она тычет пальцем в окно, – прямо у моих ворот, висит этот… ваш… – она разворачивает листок. – QR‑код. И что с него открывается? Правда? Или очередная страшилка про иномирцев?
– Правда, – говорю. – Часть правды. Те, кто прочитает, поймут больше, чем сказано по телевизору.
– У меня особняк, – Мещерская садится в кресло, хватает с подноса эклер, откусывает с такой силой, будто это голова Белова. – Не стенд для объявлений, а фамильное гнездо! Ко мне соседка звонит, Розалия Карловна, графиня, между прочим, и спрашивает: «Леночка, отчего у вас под окнами митингуют?»
– Митингуют? – я оживаю. – Уже митингуют?
– Стоят, – она жуёт эклер, вытирает губы салфеткой. – Человек пять, может, десять. Фонариками светят, ваши QR‑коды рассматривают, обсуждают. Розалия Карловна говорит: «Вы бы, княгиня, полицию вызвали». А я что полиции скажу? «У меня в доме враги империи, а на столбе реклама оппозиции»?
Я стараюсь не улыбаться.
В дверях появляется Скорбенко.
– Княгиня Елена, – подаёт голос, – можно я на ваших воротах ещё одну наклею? Входная группа – самое проходное место. В день по сто человек мимо идёт.
Мещерская смотрит на него. Долго. Потом кидает в него свёрнутой салфеткой.
– Вы с ума сошли! Все с ума сошли!
Я замечаю, как её нити переливаются – серые, но с золотистыми проблесками. Она играет, просто изображает свою злость.
– На воротах не надо, – говорю я Скорбенко.
– А на столбе рядом? – не унимается он.
– Там уже есть, но можно добавить.
Мещерская закрывает лицо руками, потом опускает, смотрит на меня.
– Вы мне спальню разнесли, портал открываете, теперь ещё агитацию на моём заборе развешиваете. Что дальше? Танки во дворе?
– Потерпите, княгиня, – говорю мягко. – Недолго осталось.
– Вы так говорите каждый день, – она встаёт, подходит к окну, – А мне жить здесь. В этом доме. После всего, что вы натворите.
– После всего, что мы сделаем вместе, – поправляю.
Она поворачивается, смотрит на меня. Тепло ведь смотрит, не сердится. Даже немного с грустью.
– Клавдия Петровна, – зовёт она, выходя из гостиной, – сделайте мне чаю покрепче. И эклеры есть ещё?
Днём выгоняем из библиотеки иномирцев. На стол водружаю ноутбук, к нему внешнюю камеру, микрофон. Ирина поправляет провода.
– Готов? – спрашивает она.
– Готов, – подтверждаю я, правда, подразумеваю скорее мою всеобщую готовность Арателя всегда и ко всему. На камеру выступать ранее мне едва ли приходилось. Хотя, это как посмотреть. Кто знает, сколько я уже хожу под прицелом камер УНМА по всему городу, в скольких сериях этого беловского реалити‑шоу сыграл самого себя, даже не зная, что идёт запись.
