Вперед в прошлое 15 (СИ) - Ратманов Денис

— Вот Вера Ивановна вам бы объяснила. Это — Фауст! Стихи, а их не все воспримут. Должна быть феноменальная актерская игра. Наташа же Гретхен играет? Ох, очень сложная роль. Как она справится? Фауст — это очень смело. Если не резать текст, там как минимум две постановки часа на четыре, а они планируют в два уложиться.

— А если сократить? — спросил я осторожно.

— Гениальное произведение? Где каждая фраза — цитата? Где трудился не один гениальный Гёте, но и Пастернак переводил?

Только теперь я понял, в чем сложность: провинциальный театр, по сути, артисты народной самодеятельности замахнулись на сложнейшую постановку, когда успех не гарантирован. Люди могут не воспринять, могут заскучать и начать расходиться, не дотерпев до появления Наташки.

Раньше мне казалось все простым и светлым: сестра непременно справится, это будет хороший крепкий спектакль. Теперь же меня одолели сомнения.

Глава 11

Сила искусства

С первыми аккордами рояля свет погас, и по залу прокатился вздох предвкушения. Я вцепился в подлокотники, желая удачи смелой провинциальной труппе, которая посмела разинуть роток на великое. «Как они посмели!» — подумает кто-то.

А что им остается? Не попробуешь — не узнаешь. Видимо, молодым режиссером двигало несогласие играть спектакли второго сорта и буффонады.

Музыка стихла. С легким шелестом шторы поползли в стороны, и зрителю открылась сцена. На золотом троне — человек в белом, Господь, с белой бородой и нимбом, слева и справа — архангелы с крыльями и нимбами. В кругу света застыл мужчина в черном, с окладистой темной бородкой, в плаще с красным подбоем — Мефистофель.

У меня возникли сомнения, что часть собравшихся вообще поймет, что происходит. Ну да, Господа они узнают, а что вот это — дьявол, вряд ли поймут. Им нужен переводчик со стихотворного на русский. Одно обнадеживало — хотя бы алтанбаевцы не уйдут, дождутся Наташку.

Когда высшие и низшие силы заговорили стихами, обсуждая душу Фауста, я чуть наклонился, чтобы видеть лица алтанбаевцев, что было непросто, ведь нас разделали мама, бабушка и Ирина. Парни замерли с разинутыми ртами. Пока они слушали, не мешали, пытались вникнуть в происходящее на сцене, но скоро их хлипкие нейронные связи подвергнутся массированной атаке стихами, перегреются, начнут сбоить, как тонкие провода под большим напряжением, и последствия будут непредсказуемыми.

Об одном я жалел: что не перечитал «Фауста» накануне. Было интересно отследить, что режиссер вырезал, а что — оставил. Действительно ведь сложную задачу он себе поставил!

Когда Бог разрешил Мефистофелю издеваться над Фаустом, шторы снова закрылись, за ними загрохотало — менялись декорации. Вперед вышел Мефистофель и продекламировал:

— Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя,

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте.

После этих слов Мефистофель постучал себя по груди, снял берет, под которым угадывались рожки, и удалился, причем шаги его звучали, как цокот копыт.

— Это ж черт, черт, да? — радуясь открытию, воскликнул Крючок.

— Черт! — авторитетно заявил Егор.

Мефистофель удалился, все захлопали, и парни тоже. А мне подумалось, что покажи Мефистофель рога в другом театре, в престижном, все в обморок попадали бы. Здесь же демонстрация была необходима, если бы не этот тупой жест, четверть зала не поняла бы, кто перед ними.

— Дьявол же! — не согласился Зяма и посмотрел на меня. — Пашка говорил про дьявола, значит, про дьявола!

Ну вот, даже непонятно, хорошо или нет, что они поняли. Теперь будут ждать вырванных сердец и сожранных младенцев. Хорошо еще, что это Зяма проорал, пока следующая сцена не началась. Ну и пока можно было, я им громко объяснил то, что будет происходить:

— Сейчас черт будет пытаться купить душу Фауста.

Сидящие позади две пожилые пары посмотрели на меня с неодобрением, я приложил руку к груди, безмолвно извиняясь.

Шторы снова разъехались. В декорациях средневековой комнаты, окруженный бутафорскими колбами, книгами, раскрытыми на комодах, разбросанными на полу, в трагической позе, подперев голову рукой, сидел Генрих Фауст — бородатый седовласый старик.

Начался его монолог о том, что он многое постиг и разочарован жизнью. Параллельно он занимается алхимией, собирается осушить кубок с ядом, но тут звенят колокола, женские голоса поют церковную песню. Фауст откладывает кубок, но не унимается, призывает потусторонние силы:

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

И тут — ба-бац: в темноте появляется силуэт, подсвеченный красным, и заупокойный голос произносит:

— Кто звал меня?

Аж мороз по спине пробежал. Алтанбаевцы напряглись — видимо, ждали, что сейчас развяжется бой, но начался диалог. В дверь постучали — дух испарился, пришел Вагнер, и некоторое время они с Фаустом беседовали о сути бытия. Хоть диалог и урезали, алтанбаевцы и публика попроще заскучала, мама начала зевать, директор — ковыряться в ногтях. Мне самому сделалось скучно — то ли я не дорос до глубокой философии, то ли действие провисло, а актеры не вытянули, хотя очень старались. Особенно Фауст старался, а это плохо — когда видны потуги актера, он должен быть естественным.

Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.

Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.

Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.

Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.

Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.

Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители — апатичнее и апатичнее.

И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый — чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:

— Мужик, не ведись!

Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это — хороший знак, значит, публика вовлеклась.

Фауст воскликнул:

— По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

— Ну блин! — воскликнул Крючок. — Шо ты творишь!

Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.

На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.

Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то — разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.