Не успел он додумать эту мысль, как где-то далеко, с севера, со стороны Вязьмы, донесся нарастающий гул мотора. И вскоре все увидели над собой в ясном небе разведывательный немецкий «костыль».
— Воздух! Под деревья! — крикнул Ловец.
Все сошли с лыжни, прижавшись к древесным стволам, и затаились, вглядываясь в небо. «Костыль» покружил над лесом и улетел. Но было непонятно, заметил ли их немецкий наблюдатель? Вскоре все выяснилось. С той же стороны, откуда прилетал «костыль», показались другие самолеты. В бинокль по характерным очертаниям было понятно, что для штурмовки высланы «Юнкерсы».
— По наши души летят, — проговорил Кузьмич, когда стало ясно, что «лаптежники» развернулись в их сторону.
— В тень! — скомандовал Ловец. — Рассыпаться! Залечь в тенях! Не шевелиться!
Группа рванула под густые ели, которые росли по краю небольшой поляны. Лыжи сбрасывать было некогда. Десантники падали прямо в подтаявший снег, зарывались, маскировались, как могли. Пулеметчики Панасюка, тихо матерясь, затащили свои пулеметы под разлапистые елки.
Самолеты приближались. Гул нарастал, превращаясь в тяжелый, вибрирующий рев. Вот они уже над ближним лесом кружат, разворачиваются. Явно ищут цели…
— Лежать! Не стрелять! Может, пролетят мимо, — Ловец залег возле ствола старой сосны, вжался в снег.
Первый «Юнкерс», казалось, пронесся прямо над ними. Летчик, видимо, все-таки что-то заметил — может, следы лыж на снегу, может, кого-то, кто плохо спрятался. Как бы там ни было, а этот самолет качнул крыльями, и остальные пошли на вираж, возвращаясь.
— Нас заметили! — крикнул Ловец. — Рассредоточиться! Панасюк! Пулеметы на треноги! Быстро! Отгонять огнем!
Панасюк продублировал команду своему пулеметному взводу. И расчеты начали расставлять треноги в тени под елками. Но, они опаздывали. Вражеские самолеты закрутили над лесом свою смертельную карусель и начали пикировать один за другим, завывая сиренами, сбрасывая бомбы и стреляя из пулеметов. Пулеметы Панасюка заработали им навстречу из-под елок с треног, стоящих в тени на краю поляны. Но, было поздно. Бомбы уже посыпались вниз, словно зловещие семена зла, распускаясь внизу смертоносными цветами разрывов.
Лес содрогнулся. Снег взметнулся вверх вместе с кусками мерзлой земли, с огнем взрывов и со сталью осколков. То были фугасные авиабомбы небольшого калибра. Но и таких хватало с лихвой, чтобы валить деревья при близких разрывах, а при чуть более дальних — сбивать ветви и древесные верхушки осколками, ранить и убивать людей.
Глухие удары следовали один за другим. Свистели осколки. Падали ветки… Одна бомба разорвалась совсем рядом, метрах в пятидесяти. Ловца засыпало снегом, комьями земли, мелкими щепками. В ушах зазвенело. Но, кажется, самолеты уже отбомбились, а пулеметы на треногах по-прежнему строчили трассерами в ясное небо. Они все-таки не позволили немецким пилотам выкинуть свои смертоносные «подарки» точно на головы лыжникам.
Ловец приподнялся, тряхнул головой, проверяя, цел ли. Убедившись, что повезло и на этот раз, он огляделся. Сзади, под елкой, шевелился Сидоров. Молодой десантник, кажется, был цел, но трясся от контузии. Рядом с ним Кузьмич спокойно лежал в ложбинке, прикрывая голову вещмешком. Как только самолеты отдалились, они начали подниматься.
— Продолжайте лежать! Они могут повторить атаку! — рявкнул Ловец, и десантники снова замерли на снегу.
Самолеты, действительно, развернулись и зашли на второй круг. Но пулеметы Панасюка опять не давали им прицелиться как следует. Да и не очень-то разглядишь сверху в тенях деревьев людей в белых маскхалатах, лежащих на снегу.
— Твари, — выдохнул Смирнов, лежавший недалеко с другой стороны от Ловца. — Прочесывают.
— Не шевелись, Володя, — приказал Ловец. — Они бьют по площадям. На первый раз промазали. Если и сейчас промажут, то уйдут.
Второй заход был еще страшнее. Бомбы ложились гуще, ближе. Один разрыв — совсем близко, метрах в тридцати. Рядом упала береза, а Ловца подбросило на снегу и оглушило. В ушах у него зазвенело. Он на мгновение потерял ориентацию, но тут же пришел в себя, сжав зубы. Легкая контузия, не больше.
Попаданцу опять повезло. А рядом застонал кто-то из десантников, раненый осколком. Теперь уже самолеты точно уходили. Один из них дымился. Пулеметчики Панасюка все-таки куда-то попали…
Глава 11
Ловец поднялся, отряхиваясь от снега и земли. Голова у него гудела, перед глазами плыло, но он заставил себя сосредоточиться. Первым делом — люди. Он окинул взглядом поляну и опушку, где залегли бойцы.
Картина открылась страшная. Снег был перемешан с землей, черными воронками и красными пятнами крови. Несколько тел лежали неподвижно. Кто-то стонал, кто-то звал на помощь, кто-то пытался ползти, оставляя за собой алый след на подтаявшем насте.
— Фельдшера сюда! — крикнул Ловец, бросаясь к ближайшему раненому. — Перевязочные! Живо!
Ближе всех лежал Дмитрий Филиппенко, пулеметчик, тот самый, что хвастался трофейным «Люгером». Он раскинулся на спине, широко открыв глаза, и смотрел в небо. Осколок вошел ему в шею. Кровь толчками вытекала из раны, пропитывая маскхалат и натекая на снег. Ловец опустился рядом, попытался зажать рану, но понял — бесполезно. Кровь была алой, артериальной. Дмитрий дернулся в последний раз и затих.
— Димка! — рядом упал на колени Панасюк, его земляк и друг. — Димка, вставай! Дима!
— Поздно, — глухо сказал Ловец, закрывая пулеметчику глаза. — Прими оружие и документы.
Панасюк заскрежетал зубами, но кивнул. Война есть война. Здесь не до слез.
Ловец поднялся и пошел дальше. У разбитой березы лежал Василий Блохин — тот самый молоденький десантник с почти детским лицом, который спрашивал про «волшебный прицел». Он был жив, но ранен осколками в ногу и в правый бок. Это он, раненый и оглушенный, пытался куда-то ползти, но теперь Вячеслав Сидоров уже перевязывал его, разорвав индивидуальный пакет. А у самого спина была окровавлена…
— Держись, браток, — бормотал Сидоров, накладывая повязку. — Держись, слышишь? Мы тебя вытащим.
— Больно… — шептал Василий, морщась. — Очень больно…
— Потерпи, — Ловец присел рядом, положил руку на плечо парню. — Потерпи, боец. Ты сильный. Ты же с Урала, вы там все кремень. Выкарабкаешься.
Василий посмотрел на него с благодарностью и затих, перестал орать, стиснув зубы.
Рядом Кузьмич и еще двое десантников перевязывали автоматчика, молодого белобрысого парня, Илью Доренко, который лежал без сознания. Осколок попал ему в голову, пробив шапку-ушанку. Шансов было мало, но Кузьмич упрямо бинтовал, пытаясь остановить кровь. К счастью, все десантники были обучены оказывать первую помощь, что позволяло, хотя бы, остановить кровопотерю.
— Товарищ капитан, — подбежал запыхавшийся Ковалев. — Двоих насмерть. Филиппенко пулеметчик и мой Петров из разведки. Еще трое раненых у нас…
Наконец подскочил фельдшер Андрей Завадский. Он начал осматривать раненых. Потом сказал:
— У Блохина осколки в ноге и в боку. Глубоко зашли. Сейчас не вытащить. Ходить не сможет. У Доренко ранение головы. Череп пробит осколком. Не знаю, выживет ли. У Сидорова глубокая царапина на спине. Осколок вскользь прошелся. Не опасно. У Кузьмича и еще у пятерых легкие контузии.
Смирнов тоже подскочил, сказал:
— А Панасюк молодец, немецкий самолет подстрелил! Задымился, Горыныч проклятый! И пулеметы уцелели, одну треногу смяло взрывом, но ствол в порядке, стрелять можно.
Ловец кивнул, чувствуя, как звон в ушах постепенно проходит. Контузия отпускала. Могло быть и хуже. Он машинально потянулся к месту под деревом, где лежала его «Светка» с тепловизором в тот момент, когда он залег лицом в снег, спасаясь от разлета осколков вражеских бомб.
И тут его пальцы наткнулись на пустоту… Попаданец замер. Ни винтовки, ни прицела не было. Он скользнул взглядом по снегу вокруг сосны — ничего. Холодный пот выступил у него на лбу, несмотря на мороз.
