Патриот. Смута. Том 13 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Осмотр и быстрое принятие решения — залог успеха. И так загрузка огромная.

Двигался неспешно, старался не мешать работе. Осматривался по сторонам.

Унылые, усталые, полные боли и страдания лица. Стоны, крики, стенания. Снующие мимо работяги из посошной рати и утомленные полевые медики, погруженные с головой в спасение жизней.

На удивление, служилые люди при виде меня, все равно старались как-то приосаниться, подтянуться. Кто мог стоять, имел легкие ранения и ждал более качественной перевязки, даже вставали. Кто имел силы, кланялись. Остальные кивали или пытались это сделать. Замолкали, терпели боль. Смотрели на меня, словно на пришедшего к ним ангела. Некую последнюю надежду на исцеление.

Мог ли я их спасти? Конечно же нет. Поддержать — да.

Зачем я пришел сюда?

Все просто. Я пришел сказать им спасибо. Тем, кто отдал свое здоровье ради победы, ради нашей общей победы, ради земли, ради Руси, ради истории и тех, кто придет вслед за ними. Ради новых поколений все эти люди потеряли свое здоровье. По моему слову они пошли в бой и сделали очень тяжелую, смертельно опасную работу. Выстояли, справились.

Я шел и говорил негромко:

— Спасибо. Спасибо братцы. Спасибо вам. — Смотрел на них и тяжело было на сердце. Все же видеть чужую боль это не сказка и не подарок. Это сложно. Но должен я был разделить с ними эту боль. Дать понять им, что я здесь, я с ними. И когда вел в бой и когда ранены они. Не ушел,не покинул. Ведь они, люди служилые. Они сила моя и опора.

Люди, что суетились, таскали раненых, помогали, тоже реагировали. Все также посошная рать при виде меня замирала. Кланялись, не смели, казалось, даже дышать.

Я говорил им тоже:

— Спасибо, собратья… Работайте, сотоварищи… Лечите… Не отвлекайтесь…

Это удивляло их, поражало. Глаза расширялись, на лоб лезли от услышанного, но слова мои вселяли им надежду, давали силу и веру в то, что сражаются они за что-то лучшее.

Если люди военные более-менее понимали, что я все же не то, чтобы царь. Или даже не так — не совсем царь, или царь странный. Знатный, но себя царем не считающий. Воевода, человек достойный, великий, но… В новых традициях мир видящий, если так можно выразиться. Привыкли они к чудаковатости моей и простому отношению к людям служилым. Ну а бывшие холопы и крестьяне просто впадали в какой-то благоговейный ступор. А когда проходил, начинали работать с двойным усердием.

Именно для этого я и пришел.

Я должен был показать им — я, их будущий царь, тот, кого они выберут — с ними. Я вел их в бой. И я пришел разделить их боль и их страдания. Может они уже не смогут нести службу и осядут в своих поместьях. Может от ран погибнут. Не переживут ночи после боя и не встретят нового рассвета. Но многие запомнят это, расскажут другим.

То, что я был с ними в тяжелый час — много стоит. И эта цена очень важна для меня и для них.

Нам еще ляхов добивать и шведов гнать. А потом… Я вздохнул. Потом нам страну поднимать.

Пройдя через лазарет, обойдя его, я начал возвращаться. У меня не было плана идти и мешать Войскому. Лезть в его дела, если все и так хорошо работает. Кому-то еще из его людей советовать под руку. Принимать участие в операциях смысла не видел никакого. Пускай занимаются и не отвлекаются. План был более простой — присутствие, соучастие, сопереживание.

Кто-то молился, кто-то постанывал.

Тяжело им всем здесь было.

— Царство боли. — Проговорил Богдан, идя подле и смотря по сторонам. Перекрестился. — Спасибо господь, что сберег. Спасибо.

— Да, оказаться здесь… — Прогудел задумчиво Пантелей. — Не хочу. Хотя и вижу… Я же Якова как-то после боя, когда он… Еще давно. Здесь — то теперь все иначе. Там, как выжил наш подьячий из Чертовицка, ума не дам. Грязными тряпками, не каленым, не кипяченым железом тогда его… А тут.

Да, выдал он мне базу, от которой мурашки по спине пошли. Яков был удивительным человеком. Весь изломанный и избитый не смирялся и не желал давать хворям, болезням и ранам ни единого шанса. Рвался же с нами, насилу в Москве остался. И, понимал я, многие на Руси, такие же как он. Через тяготы прошли, через беды и изломаны были, но стояли и только тверже становились.

— Господарь. — Услышал я знакомый голос, выводящий меня из тягостных раздумий.

Повернулся.

Это был Шереметев Фёдор Иванович. Горячий московский боярин, что на выручку мне пришел в монастырском подворье и в том храме, где ляхи стену обрушили. Рука его была перевязана, висела на подвесе. Кафтан и доспех сняты. Одет в рубаху свежую. Лицо бледное, истощенное. Видно, что крови много потерял.

— Как ты? — Подошел к нему.

Бойцы, что рядом, кто сидел, кто лежал, кивали, кланялись, шептались. Слышал я, двигаясь мимо них.

— Господарь… Господарь пришел… Сам… Сам царь к нам…

Кто мог, крестился даже, смотрел на меня.

— Я-то. — Невесело хмыкнул полковник мой. — Я-то, господарь, неплохо. Жить буду. В бой может пока не смогу. Но… — Уставился на меня. — Скажи, что там ляхи?

Говорить мне про происходящее не очень хотелось. В деталях.

— Лагерь штурмом берем. Рязанцы и наемники на приступ пошли.

— М-да… — Он почесал бороду здоровой рукой. — Рязанцам крепко досталось. Слышал брата Ляпунова убили. Или… Не нашли пока. Не очень я понял.

— Прокопий говорит, убили. — Я склонил голову в скорбном жесте.

— Мстит значит, Ляпунов. — Нахмурился Федор. — А немцы за добычей.

— Так и есть.

— Эх, жаль Жолкевского не я схватил. — Он криво улыбнулся, резко переводя беседу. — В такой заварушке малой и ранен. Но. — Лицо его посуровело. — Все лучше, чем старик Голицын.

— А что с ним?

— Ранен, тяжело. — Вздохнул Шереметев. — Спина перебита и требуха… Черт… — Он мотнул головой, сморщился. — Сам Войский смотрел, сказал… — Кашлянул, перекрестился.

— А где он?

Я как-то инстинктивно задал вопрос. Попрощаться бы. Если позвоночник сломан, то считай уже полутруп, а с открытой раной в живот, да еще и в таком возрасте преклонном. Войский, уверен, не раз подумал, прежде чем отказать в работе. Все же князь, боярин, но… Если не спасти, то зачем время терять, которое можно на других потратить, у которых шансов побольше.

Тяжело такие решения принимать. Очень тяжело.

А в условиях местнической схемы еще и опасно. Но…

— Так, где он? — Переспросил я.

— Да вон там. — Махнул здоровой рукой боярин, указывая направление в импровизированном лазарете. — Там со своими. Пара слуг к нему примчались из лагеря. Несколько бойцов, по моему четверо остались. Войский позволил. Сказал… Сказал сам не сможет, но если на то воля божья, то… То пускай сами. Ночь переживет, может и…

Он воззрился на меня. Мы вдвоем понимали, не жилец старик. С такими ранами не выживают.

— Пойду. Слова благодарности скажу.

— Господарь. — Шереметев уставился на меня. Лицо его вмиг стало серьезным. — Я… Я тоже сказать хотел тебе…

— Чего, Федор Иванович?

— Да… — Протянул он. — Думал я нехорошо. Думал, что молод ты. А лезешь так. Высоко лезешь. И род твой, думал… Ты прости меня… Прости меня, дурака. — Он вскинул взгляд полный искренней веры. — Ты нам такую победу даровал. Ты, мыслю я, господом самим нам послан. Почему спросишь? — Начал он распаляться. — Почему? А как поверить мы могли месяц назад, год, что вот так, в поле мы ляха побить сможем. Да какого ляха? Лучшие хоругви на нас вышли. Сам Жолкевский Станислав. А разбили. В плен взяли…

— Мертв он. Мертв Жолкевский. — Проговорил я спокойно.

— Мертв? — Чуть смешался Федор, но тут же улыбнулся. — Да и туда ему, упырю дорога. Не будет землю нашу топтать. — Он перевел дыхание. Уставился на меня, перекрестился. — Так я что… Спасибо тебе за надежду. За то, что под знаменем твоим ниспослал нам господь одолеть такого врага сильного. Спасибо.

— Тебе спасибо. — Я положил руку ему на здоровое плечо. — Если бы ты вовремя не пришел со своими людьми. Тяжело бы нам стало. Совсем.

— Дело ратное.