Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

Бондаренко на третий день мне сказал:

— Николай Иванович. У Вас обыкновенная стариковская перегрузка, не более. Сон недосыпаете часа полтора. Пульс учащённый к вечеру. В груди пока чисто, тонов лишних не слышу. Если Вы сейчас поедете в Артур и там будете выкладываться как нынче в Харбине, у Вас в Артуре будет приступ. Может быть, лёгкий. Может быть, тяжёлый. Я Вам не угрожаю. Я Вам докладываю.

Я кивнул.

— Иван Григорьевич. Спасибо.

— Что Вы намерены делать?

Я подумал.

— Поеду в Артур всё равно. Но в Артуре буду беречь себя. Кречетов мне велел после двух часов работы час отдыха. В Хабаровске я этого не делал. В Артуре буду делать.

Бондаренко посмотрел на меня.

— Лично мне этого мало. Но я понимаю, что Вы не можете больше. Хорошо. Я Вам выпишу что покрепче порошков Дмитрия Львовича. На случай приступа. Принимать только если действительно давит и не отпускает.

Он выписал какой-то новый рецепт на латыни, со словами «нитроглицерин в каплях». Это слово я знал по моей советской памяти. У моего тестя в семидесятые годы был такой пузырёк. У жены в больнице тоже был. Я кивнул.

— Спасибо, Иван Григорьевич.

— Не за что. Поезжайте с Богом. И возвращайтесь.

— Постараюсь.

Десятого февраля Линевич меня проводил.

Он вышел на вокзал в шинели, без всяких знаков, как и встречал. Северцов и я с двумя саквояжами поднялись в вагон. Конвой, две полусотни казаков под командой подъесаула Селенина, уже был в вагонах за нашим. Линевич стоял на платформе.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович. Возвращайтесь.

— Через две-три недели буду здесь.

— Я буду ждать.

Поезд тронулся.

Линевич остался стоять у входа в вокзал, не маша, опустив руку. Я смотрел в окно, пока он не скрылся за поворотом. Маленький, в шинели, у вокзального здания с большими буквами «Харбинъ» на фронтоне. Я почувствовал, что у меня впервые за дорогу не хочется ехать дальше. У меня внутри было сожаление. Линевич стал моим человеком. Я к нему за неделю привязался больше, чем за три года переписки.

«Это, голубчик, и есть старость, — подумал я. — Молодой бы поехал без сожаления. Молодому всё впереди. А ты каждый раз расстаёшься и не знаешь, увидитесь ли. Это будет и впредь. Привыкай».

Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Хотите чая?

— Хочу, Сергей Андреевич.

Он встал, ушёл за чаем. Я остался один в купе. За окном пошли белые поля Маньчжурии, длинные, плоские, с редкими сопками на горизонте.

От Харбина до Мукдена мы шли двое суток.

Дорога эта была та же КВЖД, но южная её ветвь, на Порт-Артур и Дальний. Тут ехало много. Войска на восток шли в Маньчжурию, к Линевичу. Войска на юг шли к Ляодуну, в Артур. Эшелоны, встречные и попутные, стояли на станциях по два-три часа, пропуская друг друга. Поезд наш шёл медленно.

Я в дороге занимался двумя делами.

Первое — читал. У меня был с собой толстый том «Описание Порт-Артура», изданный в девятисот первом году по результатам инспекций крепости. Этот том в Хабаровске я прочёл два раза за прошлый год. Сейчас перечитывал в третий, с теми пометками, которые делал за время прежних чтений. Главное, что меня интересовало, была береговая оборона и сухопутные форты на горе Высокой и на горе Большое Орлиное Гнездо. По моей памяти из учебника девяностых годов Высокая была тем местом, которое японцы взяли в декабре и с которого направили корректировку огня на эскадру в гавани. Если Высокая падает, флот гибнет. Поэтому Высокая была для меня главным вопросом.

Второе — писал. Я писал короткие записки самому себе, набело, какие в Хабаровске за три года писал десятками по моим разным начинаниям. На этот раз записка называлась «Кондратенко». На двенадцати страницах я расписал всё, что хочу ему сказать. По пунктам. С отметками: что говорить сразу, что позже, что, может быть, не говорить вовсе. И с одной отдельной страницей о форте номер два.

Форт номер два, на восточном участке сухопутной обороны, был то место, где в декабре девятьсот четвёртого года, в моей советской памяти, Кондратенко погиб. От случайного снаряда, попавшего в каземат форта, где он обыкновенно работал. По учебнику снаряд пробил слабое место в покрытии каземата, потому что покрытие в спешке строительства сделали тоньше, чем по проекту. Это был известный факт.

Я хотел, чтобы Кондратенко это покрытие усилил заранее. Не «вот так укрепите крышу форта номер два, потому что я знаю». А обходным путём. Через общую инспекцию всех казематов крепости на предмет соответствия проектным толщинам. С особенной оговоркой о форте номер два, который, как сказала бы случайная информация от наших инженеров, был недостроен по верхнему перекрытию. Это я должен был сделать так, чтобы Кондратенко не подумал, что я пророк. А подумал бы, что у генерал-губернатора Приамурского края есть свои каналы по строительной части, и он ему на это указывает.

Это было тонко. Но это было единственное, как я мог это сделать.

К Мукдену мы подошли вечером одиннадцатого.

Мукден встретил нас огромным красным закатом, длинной полосой висевшим над китайскими крышами. Город был старый, гораздо старее Харбина, и совсем не русский. Здесь был императорский гробничный комплекс династии Цин, окружённый стенами в три сажени высотой; здесь жил цинский губернатор провинции Шэнцзин, к которому полагалось бы по нашей форме являться, но я являться не стал. Мукден был не моим. Мукден был перевалочным пунктом по дороге к Артуру, и я в нём задерживаться не хотел.

В Мукдене меня ждал начальник местного железнодорожного гарнизона, полковник Десино, маленький, плотный, с большими чёрными бакенбардами. Он отвёл нас в дом для проезжающих штаб-офицеров, где у меня был отдельный номер с печкой. Я попросил его не устраивать ничего особенного. Он не настаивал.

Ужин подавали в общем зале. За соседним столом сидели четверо: два морских офицера, ехавших в Артур из Кронштадта (они вышли из Петербурга на неделю раньше Макарова), один пехотный капитан в зелёном мундире охранной стражи, и пожилой господин в штатском, в очках, с седой бородкой клинышком, который мне поклонился, но не подошёл.

Десино тихо, наклонившись, сказал:

— Ваше высокопревосходительство, тот господин в штатском — инженер Шварц. Иван Семёнович. Он у нас по сухопутным укреплениям Артура работает с прошлой весны. Под Кондратенко.

Шварц. Я это имя знал по моему «Описанию Порт-Артура». Полковник Российский инженерных войск Иван Семёнович Шварц, в Артуре с весны девятьсот третьего года, по сухопутной обороне. Один из тех, кто реально строил форты. Я отложил вилку.

— Александр Петрович. Передайте Ивану Семёновичу, что после ужина я приглашаю его ко мне в номер на полчаса. По частному вопросу.

Десино кивнул, встал, неприметно отошёл к соседнему столу, наклонился к Шварцу, что-то сказал. Шварц коротко взглянул на меня, поклонился через зал. Я ему ответил тем же.

Через час он сидел у меня в номере, в кресле напротив печки.

Шварц был лет пятидесяти, с тонким интеллигентным лицом, с маленькими аккуратными руками, на которых я, военный, никогда бы не подумал — это руки инженера, строившего форты. Но это были именно они. Он держался спокойно, без всякой подобострастности, как держатся хорошие специалисты перед начальством, которое в их деле не разбирается, но не лезет туда, куда не звано.

— Иван Семёнович. Спасибо, что пришли. Я Вас не задержу.

— Слушаю, Ваше высокопревосходительство.

— Я завтра еду в Артур. У меня в моём кабинете в Хабаровске лежит экземпляр «Описания Порт-Артура» девятьсот первого года. Я его прочёл несколько раз. У меня есть к Вам один частный вопрос по нему. Не как к инженеру в его служебном лице. А как к человеку, которому я могу довериться.

Шварц чуть наклонил голову.

— Слушаю.

— В Хабаровске у меня бывают переписки с разными лицами. По строительной части по краю. Кое-кто из моих корреспондентов прошлой осенью писал мне, что по Артуру, по восточному фронту, есть подозрения, что верхние перекрытия казематов на некоторых фортах построены тоньше проектных. Особенно — на форте номер два. Эти подозрения остались без проверки. Я не хочу с этим лезть к Стесселю. Я хочу с этим прийти к Кондратенко. Но прежде чем идти к Кондратенко, я хотел бы знать от Вас, как от человека, который там работал: эти подозрения имеют почву или нет?