Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

Я присел за толстой сосной и выглянул.Первым делом увидел пожар — горел сарай — длинное, приземистое строение, крытое почерневшей от времени соломой. Он пылал, как спичечный коробок, выбрасывая в небо языки оранжевого пламени и клубы серого дыма. Рядом с ним стоял ещё один такой же сарай, пока целый, но искры уже падали на его соломенную крышу, и было ясно — скоро вспыхнет и он. Но никто не занимался тушением огня. Никто не бегал с вёдрами.

Хутор был небольшой — изба–пятистенок, сложенная из потемневших от времени сосновых брёвен, с маленькими окнами, украшенными резными наличниками. Крыша — из той же соломы, что и на сараях, только более тёмная, почти чёрная от старости. Колодец с деревянным воротом и бадьёй на веревке. Плетень, огораживающий огород с грядками картошки и лука. Телега без колёс, прислонённая к стене сарая.

И прямо на утоптанной земле возле колодца лежало тело.

— Зима, — прошептал я. — Глянь у колодца. Похоже на труп.

Зимин, стоявший за соседней елью, кивнул.

— Вижу, Вовка. Похоже, что мы снова опоздали. Ни машин, ни людей в военной форме.

— Товарищ сержант! На той стороне поляны, в лесу, кто–то прячется, — доложил бесшумно подошедший Гаврилюк. — Несколько человек. Сидят тихо, почти не шевелятся. Наблюдают за нами.

— Немцы?

— Не похоже. Оружия не видать, и роста маленького.

— Роста маленького… — задумчиво протянул Зимин. — Ладно, выдвигаемся на хутор. Осторожно. Передай Панкратову, чтобы занял позицию на опушке и глаз с леса не спускал.

Мы вышли из–за деревьев и двинулись к хутору. Шли цепью: Зимин и я — прямо к колодцу, Гаврилюк и Круглов — левее, к домам, Кулешов и Климчук — правее, к сараям. Панкратов с пулеметом залег на опушке, прикрывая фланг.

Чем ближе я подходил, тем яснее видел убитого. Это был старик. Лет под семьдесят, может, больше. Седые редкие волосы, взлохмаченные, слипшиеся от крови. Густая длинная борода. Простая холщовая рубаха, подпоясанная кручёным шнурком. Домотканые порты, заправленные в стоптанные сапоги. Он лежал на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза, подёрнутые мутной плёнкой, смотрели в небо. На груди, прямо по центру, темнели три аккуратных отверстия — автоматная очередь в упор. Рубаха вокруг ран была чёрной от запёкшейся крови. Рядом с откинутой рукой валялся топор.

Я присел на корточки, потрогал пальцем руку старика. Она была холодной и мягкой. Смерть наступила несколько часов назад.

— Похоже, они остановились воды набрать, — констатировал я. — И на чём–то прокололись. Может, по–немецки заговорили. Он на них бросился с топором, они его пристрелили.

Зимин угрюмо кивнул и повернулся к дому.

— Григорий! Есть кто–нибудь в избе?

Гаврилюк стоял на крыльце большего дома, осторожно заглядывая в распахнутую дверь. Услышав вопрос сержанта, скрылся внутри, через несколько секунд вышел и отрицательно помотал головой. Никого. Потом наш следопыт снова нырнул в избу — осмотреть там всё более внимательно.

Кулешов и Климчук обошли сараи и вернулись к колодцу.

— Там пусто, — доложил Климчук. — Лопаты, косы, вилы… телега без колёс. Следов борьбы нет.

Наконец вернулся Гаврилюк. Лицо его было мрачным.

— Товарищ сержант! — сказал он, подходя вплотную. — Здесь были дети. В доме детские вещи и игрушки — куклы тряпичные, деревянные лошадки.

— Какие дети? — спросил Зимин, и в его голосе прозвучало непонимание.

— Вероятно, те самые, которых на той поляне не было, — ответил Гаврилюк. — Помните, Владимир спрашивал?

Я поднялся с корточек, отряхнул руки.

— Получается, что та семья завезла сюда детей, а сами дальше поехали? — уточнил я, глядя на Гаврилюка.

— Скорее всего — да, — кивнул тот. — Убитый — хозяин хутора. Я в избе на стене фотографии видел. И на одной из них он стоит рядом с тем стариком, которого мы на дороге нашли первым. Друзьями, видно, были. Или какими–то родственниками. Вот и решили детей здесь спрятать — место–то довольно глухое, в стороне от дороги.

Зимин покачал головой, потом махнул рукой.

— Ладно, нам сейчас не до выяснения этих родственных связей. Диверсанты здесь побывали?

— Утром. Часа три–четыре назад, — ответил Гаврилюк. — Следы шин и сапог оставили. В доме всё перевернули, что–то искали.

— Значит, мы опоздали, — процедил Зимин. — Ладно. Привал на полчаса! Подгоните сюда грузовик. А ты, Вовка, помойся! Ты же весь в кровище, смотреть страшно!

Я опустил взгляд на свою гимнастёрку. Запёкшаяся кровь рыжего немца покрывала грудь и плечи бурой коркой, рукава пропитались насквозь, и даже на лице, судя по тому, как стягивало кожу, тоже были пятна. В горячке после боя я этого даже не заметил, а потом не до того было. Теперь же, при ярком дневном свете, вид у меня был тот ещё.

Я подошёл к колодцу, скинул гимнастёрку, стянул майку, взялся за ворот — набрал полную бадью ледяной воды, начал мыться, покряхтывая от холода. Затем занялся стиркой формы, едва вспомнив в последний момент о лежащем в кармане комсомольском билете, и переложив его в штаны.

Тем временем Круглов подогнал грузовик, поставил его под старой берёзой у въезда на поляну. Сарай уже догорел, огонь, к счастью, на другие строения не перебрался. Бойцы занялись обустройством временного лагеря — развели небольшой костёр, вскрыли консервы. Всё делали быстро, без лишних разговоров. Каждый понимал — полчаса на отдых, и снова в путь.

Я, натянув мокрую гимнастёрку, подошёл к костру и взял протянутую Климчуком банку с тушёнкой. Есть хотелось нестерпимо — последний раз мы ели вчера вечером, у костра на лесной стоянке. Мясо было жирным, солёным, и я жевал его, почти не чувствуя вкуса, запивая колодезной водой. Солнце припекало, мокрая ткань гимнастёрки приятно холодила тело, и меня начало размаривать. Я тряхнул головой, прогоняя сон. Не время.

Круглов попытался накормить Косулю, но Тарас так и не пришел в сознание — его трясло от лихорадки.

Панкратов, сменившийся с поста, вдруг кашлянул и негромко сказал:

— Командир. От леса идут.

Все замерли. Зимин медленно, без резких движений, поднялся и повернулся в сторону леса.

Из зарослей вышел мальчик. Лет двенадцать, не больше. Худой, с острыми плечами, в застиранной до дыр ситцевой рубахе и коротких, чуть ниже колена, штанах. Босой. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке — глубокая царапина, уже подсохшая. В глазах — не испуг, а настороженное, недетское напряжение. Он остановился в двадцати метрах от нас, возле угла дома, и замер, готовый в любой момент нырнуть обратно в лес — одна нога чуть сзади, корпус развёрнут вполоборота.

— Кто вы такие? — громко спросил он.

Зимин шагнул вперёд, положил автомат на траву и выпрямился.

— Бойцы Красной Армии, — ответил он ровно, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Мальчик не шелохнулся.

— Чем докажете? — спросил он.

Зимин чуть развёл руками.

— Ну, вот, форма… Оружие наше…

— У тех, которые утром приезжали, была такая же форма и оружие, — перебил мальчик. — А потом они деда Игната убили.

Он сказал это без слёз, без истерики — просто констатируя факт. И от этой простоты у меня внутри похолодело. Зимин растерянно оглянулся на меня. Я только пожал плечами.

Что мы могли ему предъявить? Комсомольский билет? Звезду на пилотке? Приказ комдива? Так у диверсантов наверняка нашлись бы схожие «доказательства».

Тишина затянулась. Мальчик постоял ещё несколько секунд, глядя то на Зимина, то на меня, то на стоящего у сарая Панкратова, потом отступил на шаг.

— Деда Игната мы сами похороним, — сказал он. — Уходите.

Повернулся и пошёл обратно в лес. Не побежал — именно пошёл, медленно, не оборачиваясь, всё так же напряжённо. У кромки зарослей остановился на мгновение, бросил короткий взгляд через плечо, и исчез в орешнике.

Зимин выдохнул сквозь зубы, поднял с травы автомат и посмотрел на меня.

— Вот так, — сказал он. — Из–за тех уродов нам уже местные не верят.