Сквозь стужу (СИ) - "Alex O`Timm"

С той грамотой в кармане я чувствовал себя странно. Бумага была плотная, с гербом, но для меня она значила больше, чем просто похвала. Это был мой первый легальный документ, подтверждающий, что я не тень, не беглец, а человек, приносящий пользу. В Анадыре, где каждый второй был либо ссыльным, либо бывшим зэка, либо вольнонаемным, приехавшим за длинным рублем, такая «индульгенция» давала право дышать чуть свободнее. Я же продолжал крутить баранку своего ГАЗ-92, вгрызаясь в ледяные колеи. Зима на Чукотке не прощала ошибок. Но теперь, когда я ехал по пустынному заливу, я уже не чувствовал того липкого страха, что преследовал меня с момента побега из лагеря. Раньше я ждал, что из-за любого сугроба выйдет патруль, что кто-то окликнет по имени, которое я давно забыл. Теперь же я знал: если я остановлюсь, чтобы помочь, мир не рухнет. Наоборот — он станет чуточку человечнее и добрее.

Однажды вечером, когда пурга завывала так, что казалось, будто сам дьявол скребется в стены барака, ко мне подсел старик-механик, дядя Паша. Он молча протянул мне кружку крепкого, как деготь, чая.

— Хорошее дело ты сделал, сынок, — сказал он, глядя в мутное окно, за которым бесновалась метель. — Здесь, на краю земли, люди как уголь в твоем кузове: либо горят, либо в пыль превращаются. Ты вот загорелся. Только смотри, не сгори дотла.

Я кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. В тот момент я понял, что Анадырь — это не просто ссылка в ожидании чего-то большего, и не просто работа, чтобы занять чем-то свободное время. Это место, где прошлое, каким бы черным оно ни было, постепенно заносится снегом. И это приносило мне, какое-то чувство удовлетворения. Я был здесь нужен, и сейчас это было главным для меня.

Весна пришла в Анадырь неожиданно, как будто кто-то разом сорвал с земли тяжелый ледяной панцирь. Залив начал «играть» — лед трещал, стонал, словно живое существо, ворочающееся во сне. Для шофера это было самое опасное время: дорога, которая еще вчера казалась надежной, сегодня могла в одночасье превратиться в ловушку. Я продолжал возить уголь, но теперь, глядя на черные проталины, я вспоминал не только тот день, когда нашел солдата, но и всё то, что осталось за спиной. В тайге, в лагере, весна означала лишь одно, гнус и бесконечную грязь, в которой тонули люди и надежды. Здесь же, на Севере, весна пахла солью, морем и какой-то первобытной свободой.

Однажды, возвращаясь с копей, я увидел, как на берегу, у самой кромки воды, стоит человек. Он не голосовал, не махал руками, просто смотрел на ледоход. Я притормозил. Это был тот самый офицер, которого я спас. Он уже ходил без костылей, опираясь на палку, и выглядел совсем иначе — не как испуганный мальчишка, а как человек, который что-то понял в этой жизни. Он узнал мой грузовик, поднял руку. Я остановился, открыл дверцу.

— Подбросить? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Он залез в кабину, пахнуло от него махоркой и чем-то чистым, армейским. Мы ехали молча. В кабине было тесно, но уютно. Он долго смотрел на дорогу, потом вдруг сказал:

— Знаешь, я ведь тогда, на льду, думал, что всё. Что это конец. А потом увидел твой грузовик. Ты тогда даже не спросил, кто я. Просто закинул в кабину, дал глотнуть водки и повез. Представляешь, тот раз был первым в моей жизни.

— В смысле? — не понял я.

— До того момента, я ни разу не пил ничего крепче пива. А тогда хоть и понял, что это водка, но она проскочила в желудок, как-то легко, я даже не почувствовал отвращения или вкуса.

— Это потому, что ты замерз.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что остановился и помог.

— За это не благодарят, — буркнул я, вглядываясь в разбитую колею. — работа такая.

— Нет, — покачал он головой. — Не работа. Люди здесь другие. Или становятся другими. Ты ведь не здешний, я вижу. У тебя взгляд такой… будто ты всё время ждешь удара в спину.

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Сердце пропустило удар. Неужели видно? Неужели даже спустя столько месяцев эта печать беглеца не стерлась?

— Не бери в голову, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не мы такие, жизнь такая.

Он помолчал, глядя на бескрайнюю серую воду залива.

— Мой отец предлагал мне перевестись в штаб, в Петропавловск-Камчатский. А я отказался. Остаюсь здесь, на заставе. Здесь честнее, понимаешь? Здесь сразу видно, кто человек, а кто — гниль.

Он вышел у казарм, похлопал по крылу моего «газона» и добавил:

— Если что — заходи. У нас всегда найдется лишняя кружка чая.

— Скоро весь ваш буду. Весной меня призыв ожидает.

— Правда, что ли? Никогда бы не подумал. Ну тогда точно наш будешь! Я о тебе не забуду!

Я вернулся к своему «газону», завел мотор, и он отозвался привычным, ровным гулом. Впереди был еще один рейс, еще одна смена. Я знал, что где-то там, в глубине страны, все еще могут искать человека с моим настоящим именем, но здесь, в Анадыре, этот человек уже давно перестал существовать. Он остался в тайге, в том страшном сне, из которого я выбрался. А здесь, под бесконечным северным небом, жил шофер, который возил уголь, спасал людей и наконец-то научился дышать полной грудью.

Я включил передачу и тронулся с места. Колеса привычно зашуршали по гравию. Впереди была дорога, и впервые за все эти годы я не хотел, чтобы она заканчивалась. Я просто хотел ехать вперед, зная, что каждый пройденный километр — это еще один шаг прочь от тени, которая когда-то пыталась меня поглотить. Я был свободен, и эта свобода пахла бензином, мокрым углем и весенним ветром. И я честно говоря, уже начал сомневаться в том, что задумал, попав сюда. Как ни крути, а здесьб тоже жили люди, и в отличии от тех что встречались мне до сих пор, выглядели они куда честнее и надежнее.

А еще мне начала нравиться эта жизнь. Я чувствовал себя нужным, а это пожалуй главное в жизни.

Глава 9

9

В середине апреля, мне прислали повестку с требованием явиться в военкомат, для прохождения медицинской комиссии. Начальник автоколонны схватился за голову.

— Еще одного забирают! А мне что делать? Кто уголь возить будет? Опять баб за руль сажать, так они же кроме как рулить ничего другого не могут⁉

Я послушал его речи, пожал плечами и отправился проходить медицинcкую комиссию в медсанчасть военного городка. Там меня послушали, измерили давление, взяли анализы крови-мочи-кала, и отпустили восвояси, сказав, что вызовут повесткой. Вопросов о том, где я желаю служить, никто не задавал. Куда пошлют туда и отправишься. С работы я уволился, хотя начальник автоколонны, даже не просил, а требовал, чтобы до призывая я продолжил работу, мотивируя это тем, что обязан при увольнении месяц отработать. Мне же хотелось немного отдохнуть перед уходом в армию, да и собственно я не видел в том большого смысла. Я, что папа Карло, чтобы вкалывать за идею, в то время, как сынок начальника сидит в конторке учетчика, хотя права у него тоже имеются на руках. Одним словом, послал его лесом, и пригрозил пожаловаться в военкомат. Это по собственному желанию сейчас уволиться было практически невозможно, из-за какого-то там постановления, а по призыву в армию, увольняли без слов.

Долго отдохнуть не получилось, уже через неделю, я вновь прибыл в военкомат, где в компании десятка местных парней, услышал о том, что нас направляют на службу в учебную роту Кёнигсбергского пограничного отряда. Удивление, появившееся на моем лице, скрыть было просто невозможно. Это что получается, меня решили отправить в Европу, в Калининградскую область? Оказалось, все гораздо проще. Отправляли меня в Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд, который формировался на основе 33-го мотострелкового полка войск НКВД СССР. В апреле 1945 года, он участвовал в штурме города-крепости Кёнигсберг. Поэтому первого мая 1945 года чтобы увековечить отвагу и самоотверженность советских воинов полку присвоили почётное наименование «Кёнигсбергский». В сентябре 1945 года, когда формировали Камчатский пограничный округ, в его состав и вошёл Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд. В августе 1946 года отряд прибыл в бухту Провидения для охраны северо-восточной границы СССР. И дальнейшую службу, мне предстояло провести именно там.