Отличалось только одно.
Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.
Но это было потом.
Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…
[1] Имеется в виду французский револьвер Chamelot-Delvigne Mle 1873 и австрийский револьвер Gasser M1880 (Montenegrin).
[2] Имеется в виду австрийская винтовка с пачечным заряжанием Mannlicher M1888 и карабин 1890, английская однозарядная винтовка Martini–Henry M1870 и экспортная магазинная винтовка Mauser M1890 турецкого контракта.
Часть 1
Глава 10
25 мая 1892 года, Аббас-Туман
Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.
Белый, кислый, на муке.
Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут — вон его сколько — вдоволь.
Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:
— Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.
— О да, — подыграл я. — Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.
— Серьезно? — оживилась мама.
— Конечно, — кивнул я максимально серьезно. — Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.
— Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, — усмехнулась мама.
— Как знать? — пожал я плечами. — Это удивительно выгодная штука.
— Серьезно? — переспросила она, явно не поверив.
— Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать — тридцать пять лет?
— Не могу даже предположить, — покачала головой императрица.
— Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю — в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок — сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.
— И в чем выгода? — с явным непониманием в глазах, спросила мама.
— Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… — я задумался, считая в уме, — двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые он сдавал, крутились и вкладывались. Через что превратились в двести пятьдесят или даже триста рублей. Даже если платить ему по десять рублей это два года. Но я бы платил половину зарплаты, то есть, по пять рублей. Что уже четыре года.
— А если кто проживет дольше?
— Для этого и нужно, чтобы пенсионный возраст был реалистичный, но большой и процентов семьдесят населения его не достигало. Чтобы за счет их взносов платить долгожителям. Но главное не это. Главное это то, что пенсионная система позволяет первые лет двадцать — двадцать пять вообще ничего никому не платить, аккумулируя огромные средства и используя их для внутренних вложений, как пример. В заводы там. В железные дороги. И так далее. А потом да, придется платить. Но в целом пенсионная система будет себя окупать и продолжит приносить огромную пользу за счет этих самых вложений.
— Интересно… — задумчиво произнесла Мария Федоровна.
— При этом ее можно будет подать как социальную защиту и вообще благую штуку. Но это гуманный вариант. Так-то можно ввести ее обязательную и заставить людей платить пенсионные взносы. Всех.
— Как еще один налог?
— Именно. Но без социальных потрясений.
— И много денег получится собрать?
— У нас сейчас около ста — ста десяти миллионов населения. Пусть три четверти — это дети и старики. Опираемся на двадцать пять миллионов для удобства счета. В месяц по полрубля с каждого это двенадцать с половиной миллиона. В год сто пятьдесят миллионов рублей.
— Ого! — только выдохнула Мария Федоровна. Доходная часть бюджета за 1891 год составила без копеек миллиард. А тут такое подспорье.
— Это по полрубля если. И без переписи мало что можно сказать точно. Но даже если мы урежем и эту сумму вдвое — все равно — приятно и очень полезно. Согласись, если мы начнем вкладывать по семьдесят миллионов рублей в заводы, порты и пароходы ежегодно — это довольно скоро аукнется. Даже если всего какие-то жалкие семьдесят миллионов.
Мама молча кивнула, принимая идею.
— Главное, не забывать кричать на каждом углу и из каждой газеты о том, что царь-батюшка наш и царица-матушка спать не могут — все думают о народе и его благополучии. Заказывая регулярно статьи в газетах. А то если на самотек пустить, то злые языки обязательно гадостей придумают и все обгадят. — продолжил я.
— Ты стал интересно мыслить, сынок. — задумчиво произнесла Мария Федоровна.
— И первые деньги я бы вложил в добычу нефти и ее переработку с запретом вывоза сырого продукта.
— Так вот чего ты задумал? — улыбнулась она.
— Что именно? Не понимаю, о чем ты говоришь. — с выражением недоумения на лице поинтересовался я. Наигранно, но вполне натурального.
— Эти дельцы из Тифлиса.
— А… да нет… хотя, ты, пожалуй, права. Самим держать нефтяную добычу нам неприлично, а вот акции добывающих компаний — вполне. Особенно если получится заплатить за них деньгами пенсионного фонда. Нашего.
— Взрослеешь, сынок. — еще шире улыбнулась Мария Федоровна. — Раньше бы ты или согласился, или отрицал, а сейчас пытаешься эту мысль приписать мне. Любопытно. С ним могло и сработать.
— Ну извините, — развел я руками. — В конце концов, а что такого?
— Ничего такого. Молодец. — вновь став серьезной, произнесла она. — И много у тебя таких мыслей?
— Хватает. Впрочем, какой в этом всем смысл?
— Позволь мне это решать. — с металлом в голосе отрезала императрица, давая понять, что повторно давить на жалость не стоит.
— Не любите вы театр мама. Не любите. — улыбнулся я.
— Так и не превращай все в балаган.
— Есть не драконить императрицу, — рявкнул есть и взяв под козырек, щелкнул пятками сапог.
— Клоун, — фыркнула Мария Федоровна, впрочем, беззлобно. Было видно, несмотря на слова, ей такая манера моего общения нравилась.
— Подчиненный, перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый. — продекламировал я. — Как нам и завещал Петр Алексеевич.
— Придурковатый, говоришь? Ты лучше мне скажи, зачем ты перестрелку устроил в ущелье?
— Какую?
— А их было много? Мне донесли только об одной.
— Ах это… — наигранно произнес я. — А что, нельзя было?
— Что значит нельзя? Ты людей пострелял!
— Разбойников.
— Ты в этом уверен?
— Абсолютно. Они перевозили двадцать тысяч рублей золотыми империалами. В горской одежде. Вооруженные современными армейскими винтовками, явно украденными со складов. И таились как могли. Тут скорее актуален вопрос другой. Куда или кому они те деньги везли?
Мария Федоровна промолчала, задумчиво глядя на сына.
