Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Но порой чудо — дело рукотворное.

— С наших позиций увидят, что дом сдали без боя, — процедил Потапов. — Всех под трибунал.

— Это военная хитрость, товарищ командир, — проговорил Коровин. — Тактика.

— Слушай приказ, — выдохнул Потапов. — Собрать оружие и боезапас. Шинели, плащ-палатки, все следы лёжки — убрать. В подвал. Всем в подвал. Сотников, веди. Быстро!

Бойцы в минуту-две собрали нехитрый скарб и оружие. Я отвёл их туда, где за грудой битого кирпича скрывался узкий лаз, похожий на нору, уходивший вниз под углом.

— Как крыса в подпол, — проворчал Ванька, протискиваясь в темноту. — Слышь, Скрипач, может, я с тобой останусь?

— А ну, влезай, — прикрикнул Коровин. И добавил с выражением: — У тебя нет маскировочной накидки, ты как прятаться будешь?

Да, маскировку мою самодельную все уже успели оценить. Поначалу, конечно, хихикали, но когда пару раз напоролись на меня в углу комнаты, не сумев разглядеть с нескольких шагов, чуть не в упор — хихикать перестали.

«Ну напужал… Думал, мусору намело, а это ты, Скрипач», — сказал тогда старшина. Вот и сейчас эта накидка ценилась выше любого нашего оружия.

Бойцы один за другим протискивались в лаз. Хуже всех пришлось Кузьме — здоровяк еле туда пролез, зацепил даже гимнастерку на плече.

— Эх, — сетовал он уже изнутри, — если бой завяжется, братцы, не серчайте, последним буду выбираться. Не хватало ещё застрять, как репка и вас собой перекрыть.

Потапов полез замыкающим. Перед самой норой обернулся, посмотрел на меня из темноты.

— Ну, гляди, Сотников. Если не выживешь, лично к стенке поставлю. Ты ещё нас откопать должен.

— Я и с того света вернусь, товарищ лейтенант, чтобы вас откопать, — подмигнул я. — Давайте скорее.

Потапов хмыкнул и скрылся в темноте. Я, торопясь, завалил лаз обломками досок, камнями, кирпичным мусором. Чуть оглядевшись, присыпал ещё битым стеклом. Долго маскировку наводить некогда, а так вход уже не бросался в глаза.

По связанным заранее ремням забрался на крышу и затянул их за собой. Залёг между остатками перекрытия и проломленной кровлей. Места немного, но для одного хватало. Я натянул маскировочную накидку и замер.

Снизу уже бухала тяжёлая поступь. Скрипели обломки под сапогами. Слышался тихий и испуганный русский говор пленных. Немцы погнали гражданских живым щитом в дом первыми, чуя подвох. Ждали засады, но никто в них не стрелял. Пустой дом молчал.

— Herr Leutnant, diese russischen Ratten sind wohl schon in der Nacht abgehauen (Господин лейтенант, похоже, эти русские крысы ушли ночью), — донеслось снизу. Голос молодой и жутко довольный.

— Umso besser, Friedrich (Тем лучше, Фридрих), — ответил офицер.

Немцы обшарили здание сверху донизу. Я наблюдал за ними через щель, не шевелясь, даже иногда дышал через раз. Обыскав дом и не найдя никого, автоматчики всё же не стали зверствовать и выпустили пленных. Те ушли в сторону немецких позиций — обратно в свои подвалы и развалины. Тех, кого так и не эвакуировали, осталось в захваченной части Сталинграда немало. Кто-то ютился в руинах, кто-то — в глиняных мазанках на окраине, там, где немцы не бомбили, потому что сберегли неказистые домишки для собственного размещения.

А в голове всё ещё звенел крик мальчишки в картузе. «Дяденьки, стреляйте».

Немцы обустраивались неспеша. Натащили еще какого-то барахла. Выставили в проёмах два пулемёта MG-34 в сторону наших позиций. Связист притащил на спине катушку с телефонным кабелем, подключил телефон. Потом все чинно расселись, выставили на пустые ящики из-под боеприпасов свой провиант. Сверху мне было видно: колбаса в вощёной бумаге и копчёная грудинка. Язык не поворачивался назвать это «сухпайком». Свеженькое, аж сок поблескивает. Жируют, гады. В животе глухо заурчало.

— «Заткнись!» — тихо сказал я ему. — Демаскируешь!

Ничего. Будет и на нашей улице праздник.

Лёгкую пушку немцы укатили и перебросили на другой участок. Одной проблемой у нас меньше.

К вечеру основная часть фрицев ушла на свои позиции вместе с офицером. В доме осталось одно отделение, человек семь, под командой унтера, и за неимением задач, как говорили немцы, «актуэль», они принялись пьянствовать, отмечая легкий захват дома. Унтер хлеще остальных прикладывался к шнапсу, наливая из плоской алюминиевой фляжки в войлочном чехле с кожаным ремешком. Без офицера солдаты расслабились, курили в открытую, да гоготали. На ночь, правда, не забыли выставить пару часовых и дежурный пулемётный расчёт из двух человек, и улеглись.

Я облегчился в трофейную фляжку и продолжал ждать. Час. Второй. Третий. Пора.

Вниз тихо пошла связка из ремней. Я сполз по ней, цепляясь за узлы. Винтовку оставил наверху — сейчас она не нужна, да и бренчать прикладом о кирпич ни в коем случае нельзя.

Вместо этого из-за голенища трофейного сапога вытащил нож. НР-40 — нож разведчика образца сорокового года, с узким клинком чуть длиннее пятнадцати сантиметров и деревянной рукоятью чёрного цвета. Его отличала S-образная гарда необычной формы. Один из её усов был загнут в сторону клинка, что отличало нож от большинства традиционных боевых образцов холодного оружия. Так удобнее держать нож и в прямом перевернутом, и в обратном хватах, бить в живот, подреберье и шею. Всё это я когда-то читал, а теперь обыкновенные черные строчки текста можно было проверить в деле. Грязном и кровавом, но необходимом.

Я снял этот нож с нашего убитого. За эти дни наточил клинок о плоский шершавый камень до такой остроты, что нитку можно было рассечь на весу. Рукоять сидела в руке не идеально — размерчик не под мою ладонь, — но стальная гарда на границе клинка и рукояти действительно надёжно страховала руку от соскальзывания. Таким ножом и толстую шинель с поддёвкой можно прошить до самого нутра.

Я осторожно ступил на пол. Под сапогом чуть скрипнула кирпичная крошка. Замер. Прислушался — с первого этажа доносился утробный храп.

Двинулся в темноте, маскировочная накидка тихо шуршала при каждом движении, и мне казалось, что звук этот разносится по всему дому. Нет. Конечно, это только казалось.

Вперёд, вперёд. Ещё шаг. Впереди, у оконного проёма, стоял часовой. Грамотно встал, не вплотную к проёму, а чуть в глубине, чтобы наши стрелки не срисовали силуэт. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь комнату, заваленную битым кирпичом и обломками досок. Каждый шаг представлял большой риск.

Я двинулся вдоль стены, сливаясь с ней в маскировочной накидке. Часовой вдруг обернулся прямо на меня, и сердце провалилось вниз, я уже готовился к отчаянному рывку, думал, что не получилось незаметно, но он просто дёрнул ногой, буркнул что-то, потом вдруг стащил сапог и стал вытряхивать камешек. Пока он ковырялся с обувкой, я подобрался на расстояние рывка.

Вот часовой уже натянул сапог, выпрямился. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся и отошёл в сторону от окна, чтобы не светить огоньком. Потом обернулся, будто почуял за спиной смерть.

И увидел меня.

Я стоял всего лишь в двух шагах. Нижняя челюсть у немца, заметная, с выпуклым подбородком, пошла вниз. Сигарета повисла, прилипнув к нижней губе. Перед ним стояло нечто — силуэт в лохматой бесформенной шкуре, с чёрной от сажи мордой, и только глаза поблёскивали в темноте. Он даже не потянулся к автомату — настолько оцепенел в эти секунды.

Рывок вперёд. Левой рукой я зажимаю ему рот, одновременно правой бью ножом. Раз, второй, третий — наношу короткие удары в корпус, почти не размахиваясь. Фриц не проронил ни звука, а когда я опускал его на пол, он был уже мёртв. Уложил тихо, придержав каску, чтобы не грохнула о кирпич.

Теперь второй часовой. Он бдил на другом конце здания, контролировал подходы с торца.

Я дошел до места, куда он отправился на пост. Но он не стоял у окна, а пошел вдруг куда-то… Ага, нырнул в дальний угол, оправиться. После изрядной выпивки журчал так, что ничего вокруг себя не слышал. Я без всяких проблем подошёл сзади и, придерживая его из-за плеча за лоб, повалил на себя, а другой рукой резанул по горлу так, что почувствовал, как лезвие заскребло по шейным позвонкам. Перестарался немножко, но так надёжнее. Он так и осел с расстегнутыми штанами, я лишь придерживал карабин, чтобы не лязгнул. Не хрен нарушать устав караульной службы!.. Минус два.