Царьград (СИ) - Старый Денис

— Я это уже понял. И не извольте беспокоиться, — комиссар смягчил тон. — В одной из моих депеш Государю будет прямо указано, что вы, как и отец Сергий, сыграли в умиротворении этих земель немалую роль. Я сочувствую вам. И, как ни странно, я сочувствую даже вам, Мартын Петрович.

Комиссар медленно повернулся в сторону Шпанберга, который стоял в углу неподвижно, словно потемневшая от времени тень.

— Удивительно, как складывается история, — задумчиво произнес посланник генерал-губернатора Витуса Беринга. — Вы оба хотели блага для Российской Империи. Но стремились добиться его абсолютно разными, взаимоисключающими способами. Было бы иначе, возжелай вы в самом деле пойти против российской короны — подобного доверительного разговора прямо сейчас не состоялось бы. Вы бы уже болтались на реях. А так… Господа, собирайтесь в дорогу. И вас, Мартын Петрович, я настоятельно попрошу больше не заниматься самоуправством. Не пробуйте защищаться. Моих людей здесь, на острове, сейчас не больше, чем ваших. Но поверьте мне на слово: без моего приказа никто из них не сдастся, они будут драться до последнего вздоха. Если хотите убиться головой об стену — можете и дальше сопротивляться моей воле.

Никто больше воле комиссара не сопротивлялся. Даже радовались увидеть капитана поникшим. Это к Овцыну были противоречивые чувства у людей. К Шпанбергу однозначное — те, кто оставался на острове, ненавидели капитана. А его приспешников представитель Тайной канцелярии быстро вычислил и нейтрализовал.

Спустя два часа тяжелые кованые ворота форта Дима-муа с протяжным скрипом отворились, впуская внутрь промозглый ветер с океана.

Овцын щурился от тусклого, но все равно режущего отвыкшие глаза дневного света. Матросы бережно вели его под руки по грязному, истоптанному солдатскими сапогами снегу. Навстречу ему, сквозь расступающийся строй угрюмых, сбитых с толку гарнизонных солдат, бежала женщина. Ее темные волосы выбились из-под теплого платка, глаза были полны слез, а округлившийся живот выдавал скорое приближение новой жизни.

Она не произнесла ни слова. Просто рухнула перед ним на колени, прижимаясь лицом к его истерзанным, перевязанным свежими тряпицами рукам. Дмитрий Леонтьевич, превозмогая ломоту в сломанных ребрах, опустился рядом с ней прямо на грязный снег и прижал к себе.

Чуть поодаль, окруженный плотным кольцом гвардейцев комиссара, стоял Шпанберг. С него сняли шпагу. Фрегат «Севастополь» обошел чуть остров и стоял на якорях рядом. Ну а старший лейтенант Георг Франс Митволь решил в итоге, что с него не убудет, если сам явится для разговора к местным.

Шпанберг смотрел на воссоединение Овцына с женой тяжелым, нечитаемым взглядом. В нем больше не было ярости, лишь пепел сгоревших амбиций и осознание того, что его железная хватка, которой он пытался удержать этот край, оказалась ошибкой.

На следующее утро рейд у острова ожил. На мачтах фрегата «Севастополь» и сопровождающего его корвета хлопали на ветру паруса.

Овцын стоял на палубе. Жена жалась к его боку, пряча лицо от соленого ветра на его груди. В трюме, под надежной охраной, находился Шпанберг.

Корабль вздрогнул, когда якорь оторвался от морского дна. Дмитрий Леонтьевич смотрел на удаляющийся скалистый берег, на деревянные башни форта, названного его именем, и думал о том, что ждет их впереди. Ледяные воды Охотского моря, широкое русло неведомого Амура, скрип ямских телег, пронизывающий холод Сибири и, наконец, блестящий, беспощадный Петербург.

Путь к прощению и новой жизни только начинался, и он обещал быть куда страшнее любого шторма. Но чувствуя биение двух сердец — своей женщины и своего нерожденного ребенка — Овцын знал, что дойдет до конца. И для чего он это делает.

Глава 9

Петербург.

15 декабря 1726 года.

Нева уже могла, казалось, выдержать и прилет пушечного ядра, и не проломится лед, так казалось. На дворе стояло явно ниже десяти градусов мороза, а то и все пятнадцать. Но в отапливаемой купальне русского императора, в левом крыле Зимнего дворца все еще были отголоски лета. Ну почти…

Под высокими сводами отапливаемой купальни царил полумрак, разрываемый лишь неровным светом свечей в настенных шандалах. Но света хватало, чтобы и себя видеть, и чтобы я замечал все и всех. В особенности одну черноволосую несравненную особу.

Тяжелая дубовая дверь глухо скрипнула, впуская меня в зал.

— Ну, постыдился бы… Как ты входишь? Все естество наружу, — ее бархатистый, низкий смех гулким эхом отразился от влажных стен.

Моя красавица-жена, нежащаяся у края бассейна, блеснула в полумраке белоснежной улыбкой и с наигранной строгостью погрозила мне изящным пальчиком. В ее глазах плясали лукавые огоньки.

— А к чему мне стесняться? — я нарочито недовольно проворчал, сбрасывая халат на руки бесшумно подошедшей прислужнице. — Всё при мне, статью не обижен. Да и возраст — дело наживное. А был бы и старше — императору, чай, всё дозволено.

Я злился, но злился по-доброму. Казалось бы, чистый оксюморон. Но это величайшая роскошь, доступная лишь тогда, когда ты по-настоящему счастлив. Когда видишь напротив потрясающую женщину, которая искренне радуется даже твоему напускному ворчанию.

Где тут может быть место злости? Так вода холоднющая! А я с парилки только вышел, и хотел не просто побарахтаться в водичке, а еще и дать себе нагрузку, поплавать с километр.

Я подошел к краю. Вода манила холодным, почти свинцовым блеском. Двух дней явно не хватило, чтобы ледяная вода с Невы прогрелась до комфортной температуры даже в этом натопленном помещении. Надо было велеть истопникам не жалеть дров. Но отступать поздно.

— Ух! — выдохнул я и с тяжелым всплеском рухнул в воду.

Ледяные иглы впились в распаренное после бани тело. Гулкий удар воды разорвал тишину купальни. Сидящая неподалеку Мария Дмитриевна, моя женушка, в лучшем своем наряде — это когда полностью обнаженная — тихо вскрикнула — поднятая мной волна с головой окатила ее, особенно ножки, которыми она до этого беззаботно болтала в воде.

Я вынырнул, проводя руками по лицу и поправляя свои уже стриженные, но все же с палец длинные волосы. Усы, кстати оставил все же. Еще и бороду… Но такую, как в будущем могли постричь в барбершопе, аккуратную, чуть больше, чем то, что можно назвать «небритостью». Модник… Еще и постоянные тренировки «выровняли» тело.

Ну почти… Но я очень много упражнений делал и делаю на плечи. Не скажу, что они у меня стали широкими, но не такими скудными и несуразными, как ранее. И так со всем телом. Плохо набиралась мышечная масса, да я к культуризму и не стремился. А вот чтобы быть активным и не задыхаться от перехода из комнаты к Тронному залу — мои тренировки в пользу.

Вода была на удивление чистой, кристальной. Наши недавние химические опыты с обеззараживанием — местным аналогом хлорки и еще пары шипучих реагентов — сработали безупречно. Никакой цветущей зелени, и кожа потом не чешется. Я пристрастился к этим заплывам, да и жену плавать научил.

— Это тебе после баньки так горячо, оттого и вода студеной кажется. А мне — в самый раз, — мурлыкнула моя прелестница.

Она небрежным, царственным жестом откинула за спину тяжелую волну смоляных волос. В тусклом свете масляных ламп ее первозданная, налитая зрелой женственностью красота казалась ослепительной. Она сидела без малейшего стеснения, уверенная в своей абсолютной, гипнотической власти надо мной. Я предлагал ей пошить новомодный купальник, но здесь, скрытая от чужих глаз, она предпочитала свободу.

И кто я такой, чтобы этому противиться? Император сильнейшей державы мира? Всего-то… порой этого мало, когда женщина хочет… За одну ее улыбку я был готов бросить в топку войны половину Европы.

Ну да… для красного словца сказал. Но ведь, действительно по весне половина Европы бросится в топку войны. Так что можно сказать, что это из-за Маши, аргументировать сложно. Ну да и зачем аргументы когда царствуют чувства и эмоции?