— По вводной машина ходит каждые два часа.
— По вводной. А водитель вчера напился, сегодня у него сломался стартер. Что будешь делать?
— Ждать следующую.
— А если объект через час уедет?
— Тогда перехватывать на маршруте.
— Вот это и впиши. Основной вариант, запасной и действия при изменении обстановки. Ты ведь сам так работал. Почему на бумаге противник у тебя внезапно становится идиотом?
Я переделывал. Постепенно красных пометок становилось меньше. В марте Кравченко впервые утвердил мой план без единого исправления. Я даже перевернул последний лист, решив, что замечания написаны с обратной стороны.
— Что ищешь? — спросил он.
— Ничего.
— Врёшь.
— Исправления.
— Нет их.
— Совсем? Ни одной ошибки?
— Хочешь, найду?
— Не надо.
— Тогда иди и не мешай работать.
В начале апреля пришёл вызов на повторное обследование. На этот раз не в Рязань, а в подмосковный военный госпиталь. Там меня продержали почти две недели. Снова заставили сдавать кровь, бегать по кабинетам, дышать в трубки, крутить педали велоэргометра и отвечать на вопросы, на которые я уже отвечал летом.
За лето, осень и зиму я набрал форму. Грудь почти не беспокоила, плечо разработал, головные боли стали реже. Даже зрение, по словам окулиста, оказалось в пределах нормы. Единственным врачом, которому что-то не нравилось, был пожилой невропатолог. Он долго простукивал меня молоточком, заставлял ходить с закрытыми глазами и хмурился.
— Голова болит?
— Иногда.
— Как часто?
— Раз в неделю. Иногда реже.
— Двоение?
— Почти прошло.
— Слово «почти» в медицинской карте означает «есть».
— Тогда редко.
Он написал что-то в листе и отправил меня на дополнительное обследование. Там тоже ничего опасного не нашли.
На комиссию я вошёл утром. За столом сидели пятеро врачей, перед председателем лежала толстая папка. Полковник медицинской службы перелистал заключения, посмотрел на меня поверх очков и спросил:
— Жалобы имеются?
— Нет.
— Совсем?
— На завтрак кашу не досолили.
Кто-то из врачей усмехнулся. Председатель закрыл папку.
— Старший лейтенант Серёгин, постановлением военно-врачебной комиссии вы признаны годным к военной службе без ограничений.
Я не сразу понял смысл сказанного.
— К прыжкам тоже?
— К воздушно-десантной подготовке допущены.
— К длительным нагрузкам?
— Без ограничений. Нагрузки увеличивать постепенно, но это рекомендация, а не категория годности.
— А служба в тяжёлом климате?
— Годны.
— И всё?
— А чего вы ожидали?
— Что заключение отправят в Москву, а мне предложат подождать полгода.
Полковник нахмурился:
— Заключение в Москву отправим. Но результат комиссии обязаны объявить вам сразу. Распишитесь.
Я расписался. Когда вернулся на курсы, Корнеев первым делом забрал копию заключения, прочитал её дважды и остался недоволен.
— «Без ограничений», — пробормотал он. — Нашли богатыря. На нём живого места нет, а они: «без ограничений».
— Официальный документ.
— Я вижу. Это не означает, что ты завтра должен бежать десять километров с пулемётом.
— Комиссия разрешила.
— А я запрещаю.
— На каком основании?
Корнеев постучал пальцем по строке в заключении.
— Нагрузки увеличивать постепенно.
Спор закончился только в кабинете у Седых который приказал мне не умничать, а слушать доктора. Но через месяц и Корнеев ограничения снял окончательно. Я снова участвовал во всех занятиях, выходил с группами на полевые этапы и с удивлением даже перестал ждать, когда организм напомнит о старых ранениях.
Рапорт на увольнение после нового заключения окончательно потерял смысл. Официального ответа на него я так и не получил, а сам больше не напоминал. Меня это устраивало. Мне даже однажды позвонил Орлов, чем очень меня удивил. Позвонил, спросил, как служба, и между делом спросил, собираюсь ли я продолжать борьбу за гражданскую жизнь, я ответил:
— Документы рассматриваются.
Он выругался и положил трубку.
К лету я уже не считался на курсах временным человеком. В расписании моя фамилия стояла рядом с Кравченко и Журавлёвым. Мне выделили небольшой кабинет в учебном корпусе, старый сейф для документов и пишущую машинку, у которой постоянно западала буква «р». Через неделю я вернул машинку начальнику хозяйственной части.
— Не работает?
— Работает. Но рапорты получаются без буквы «р».
— Можно сильнее нажимать.
— Я пробовал. Тогда пробивается бумага.
— Другой нет.
— И не надо. Я в Рязани новую купил.
Слушатели тоже изменились. Новые группы уже заранее знали, кто я такой. Никто не рассказывал подробностей, которых всё равно не знал, зато слухи множились с удивительной скоростью. По одной версии, Звезду я получил в Афганистане, лично уничтожив караван из пятидесяти машин и захватив «Стингер». По другой — вытащил из окружения целый батальон. По третьей — несколько месяцев жил среди душманов, выдавая себя за местного. Самую нелепую версию пересказал Сафонов.
— Говорят, ты афганского генерала в плен взял.
— Ого, а у духов оказывается, и генералы были? Не знал. Один захватил?
— Один. Вместе со штабом.
— Штаб большой был?
— Человек сорок.
— И как я их всех один до наших довёл?
— Этого не уточняют.
— Плохо работаешь разведчик. Иди, выясни.
Через месяц количество пленных в слухах выросло до восьмидесяти. Я перестал обращать внимание. На курсах я действительно стал чем-то вроде живой легенды, хотя сам к этому относился без восторга. Зато работать оказалось проще. Если я что-то требовал сделать, всё выполнялось быстро и без вопросов. Если отправлял группу повторно проходить маршрут, никто не пытался доказать, что первого раза достаточно. На разборе слушатели спорили друг с другом, со мной, с Кравченко, но уже не сомневались в моём праве вести занятие.
Иногда это доходило до смешного. Один капитан во время ночного выхода потерял половину группы, дважды завёл людей в болото и под конец условно подорвался на растяжке. На разборе я перечислил ошибки и спросил:
— Вопросы есть?
— Никак нет.
— Почему нет? Я мог ошибиться.
Капитан задумался.
— Вы не ошиблись.
— Откуда знаете?
— У вас опыт.
— У меня опыт не ходить именно по этому болоту. А в вашем решении могли быть разумные причины.
— Не было, — честно признался он. — Я заблудился.
— Тогда вопросов действительно нет.
Жизнь вошла в колею. Подъём, занятия, стрельбище, полигон, столовая, вечерние разборы. По пятницам и субботам в моей комнате по-прежнему собирались преподаватели. Смотрели фильмы, спорили, пили понемногу. Видеокассеты теперь привозили из Москвы и Рязани, и у нас постепенно набралась целая полка боевиков. Сафонов пытался вести учёт, но кассеты постоянно переходили из комнаты в комнату и пропадали на недели. Тогда же у меня завязался лёгкий роман с одной из молодых поварих.
Звали её Светлана. Ей было двадцать два, она приехала из соседнего посёлка и работала в столовой второй год. До весны я почти не обращал на неё внимания. Видел каждый день, здоровался, иногда просил не накладывать мне двойную порцию. Потом она однажды поймала меня после ужина возле выхода.
— Товарищ старший лейтенант.
— Что случилось?
— Ничего. Вы в субботу в Рязань поедете?
— Собирался.
— Подвезёте?
— Подвезу.
В субботу выяснилось, что никаких срочных дел в Рязани у неё нет. Она купила в универмаге чулки, долго выбирала духи, потом предложила зайти в кафе. Я всё понял, но возражать не стал.
Светлана была весёлой, неглупой и совершенно не интересовалась моей службой. В первый вечер она спросила только, правда ли я Герой Советского Союза. Я ответил, что правда.
— Хорошо, — сказала она. — А танцевать умеешь?
— Нет.
— Вот это хуже.
Она начала учить. Получалось у меня заметно хуже, чем стрельба из пулемёта. Светлана смеялась, наступала мне на ноги и говорила, что до следующего праздника из меня ещё можно сделать человека.
