Вечером, на разборе, оберст‑лейтенант сухо его выслушал.
– Могло и показаться, фельдфебель. Целый день в стекло смотрели.
Его курсанты закивали. Их сектора показали одну пустоту. И дом этот они сразу отметили.
– Позиция слишком заметная, – сказал Кесслер. – Дом торчит над полосой, как маяк, всякий первым делом смотрит на него. Опытный стрелок такое место обойдёт.
– И близко от их передовой, опасно, – поддержал Мозер. – Если русский собрался работать по нашим позициям, он сядет ниже и дальше в глубину.
– Такой дом мог занять Призрак, но только в одном случае, – высказал предположение Кесслер. – Если знаешь, что на тебя вышли охотники, и принимаешь контрснайперский бой. Высота тогда оправдана. Но Призрак о нас знать не может.
Хаас слушал и молчал: крыть ему было нечем. Одна мимолетная тень на границе зрения, вот и все его доводы.
Рейнгардт спор оборвал фразой, которую группа слышала от него сотню раз:
– Я никогда не недооцениваю противника. Я допускаю, что он мыслит на шаг вперёд. И Призрак может знать о нашей группе. – Он повернулся к Хаасу: – Ваша тень, фельдфебель, вам и смотреть. С рассветом возьмёте этот дом под особое наблюдение. Позицию выберите сами.
* * *
Группа Рейнгардта выдвинулась перед рассветом и в темноте растеклась по своим точкам.
Хаас свою точку выбрал с вечера по карте и вчерашним наблюдениям: воронка с гребнем на поверхности, полтысячи шагов от дома. В теории выбор казался верным. Но когда рассвело, Хаас понял, что с позицией ошибся. Не все окна просматриваются. Наблюдать за домом вполглаза Хаас считал работой дураков.
И потому решил перебраться на другое место. Метров на двести правее, к вздыбленному обломку фундамента. Откуда фасад и торец дома прекрасно просматривались.
Полз Хаас так, чтобы видно его было ровно с одной стороны, из дома, которую он перед этим очень тщательно изучил через бинокль, и готов был поклясться, что там никого нет.
Двигался по‑пластунски вдоль груд обломков и через каждые десять шагов замирал. Дышал в землю и смотрел из‑под капюшона накидки на дом, приникнув глазами к окулярам. Проёмы по‑прежнему с этой стороны стояли пустые. «Сейчас там никого нет, – решил, наконец, Хаас. – Либо есть, но смотрит он в другую сторону, из окон на наши позиции. Тогда я обойду его и возьму под стекло самого».
Так рассудил хитрый и опытный Бруно Хаас, переживший империалистическую. И так бы оно всё и вышло, доведись ему продумывать вылазку против кого угодно другого.
Но против него работал сам Призрак.
Выстрела Хаас не увидел и не услышал, звук докатился через секунду, а теперь вдруг обожгло плечо, будто в него с размаху загнали раскалённый железнодорожный костыль. Ключицу переломило, как сухую веточку, он услышал этот хруст изнутри собственного тела, и правая рука от плеча до пальцев вмиг словно бы умерла. Пуля осталась где‑то в нём.
Сознание уцелело. Тело сработало на рефлексах по старой окопной науке: Хаас перекатился с открытого места в расщелину под обломком и вбился в самую её глубь, подтянув ноги. Над головой лежал козырёк из бетона.
Он лежал и дышал. Боль ходила от плеча до пяток, до зубов, и с каждым разом всё больше темнело в глазах. Хаас переждал самые изматывающие первые минуты. Потом занялся делом.
Левой рукой вытащил индивидуальный перевязочный пакет. Обёртку разорвал зубами. Зубами же прихватил конец бинта, а рукой затолкал подушечку тампона под накидку, на рану, и придавил. Дальше стал торопливо бинтоваться поверх одежды: бинт под мышку, через шею и наискось через плечо, потом снова под мышку. Виток за витком, а перехватывать помогал зубами. Под Верденом он наложил такую же повязку прямо в воронке, залитой водой по колено, и тогда получилось. Получилось и теперь.
Хаас затянул узел и обессиленно привалился затылком к бетону.
Жив. Ощущения были гадкие, рука висела чужим грузом, и боль раз за разом пробовала его на излом. Но смертью это не пахло.
«Если меня вытащат до темноты, – подумал Хаас, – то я, чёрт побери, выживу».
А ещё он думал о деле. Он теперь знает, где засел Призрак. Нужно во что бы то ни стало сообщить Рейнгардту. Срочно.
Призрак сидит в том проклятом доме.
Выстрел группа наверняка слышала. Да только вспышку никто из них видеть не мог. Хаас и сам её проглядел, хотя смотрел на дом в упор. Русский бил из глубины помещения, из черноты, и виден его выстрел был с одной‑единственной точки на всей полосе. По этой точке Хаас и полз. А звук в развалинах – пустое дело. Эхо растащило его по кварталу, отразило от стен, расщепило и перемножило, и теперь не понять, откуда прилетело.
«Они не знают, где он. А я знаю».
И если он, Хаас, сумеет доложить, Рейнгардт успеет. Дом обложат стрелки со всех четырёх сторон, каждый проём возьмут под прицел. Подтянут пехоту, а лучше штрафников: этим терять нечего. Прикроют их снайперским огнём, пустят внутрь и выкурят русского из норы, как старого лиса.
Флегматичный Бруно Хаас лежал в промоине с раздробленной ключицей и улыбался. Он уже видел, как переиграл Призрака.
«Ты не попал мне в голову, русский, – думал он, пережидая очередную волну боли. – И потому за ошибку ты заплатишь. Заплатишь жизнью».
* * *
Услышав выстрел, Рейнгардт повёл биноклем.
Позицию себе оберст‑лейтенант выбрал особую: чердак насосной станции, под самой крышей, в тени вентиляционной решётки. Для стрельбы место было самоубийственное, всякий грамотный стрелок срисовал бы огневую точку здесь легко. Но Рейнгардт стрелять и не собирался. Он лишь смотрел. А для наблюдения место годилось превосходно: обзор на все четыре стороны, при этом утренний свет ложился так, что линзы его бинокля не бликовали. Как паук в углу, сидел старый снайпер в засаде.
Хлопнул одиночный винтовочный выстрел, и Рейнгардт сразу понял, что это стреляли не его люди.
Он прошёлся биноклем по сектору. Потом проверил своих. Видеть он их, разумеется, тоже не мог: маскироваться птенцы уже выучились. Но он знал, где искать. Вон дрогнул обгорелый обломок у гряды: под ним лежит Мозер. Вон едва заметно осела кирпичная осыпь: там окопался Кесслер. Ростовцев сидел в полуразрушенном доме на отшибе.
Все на местах. Все, кроме одного.
Хаас с утра должен был обойти дом и посмотреть на него с другой стороны. И вот Хаас пропал. Фельдфебель как сквозь землю провалился.
Это Рейнгардта обеспокоило.
Он выждал ещё четверть часа, ощупывая взглядом территорию. Потом спустился по доскам, прибитым вдоль глухой стены, с мёртвой для русских стороны. Оберст‑лейтенант ступил на землю и отряхнул колени. До точки сбора отсюда была сотня метров.
Служил ею подвал разрушенного дома. Там, среди ранцев и коробок с запасными обоймами, привалившись к стене, сидел Фогель. Голова его свесилась на грудь: рядовой дремал.
– Фогель!
Долговязая фигура вскочила вся как‑то разом, задев каской низкий свод.
– Вы слишком беспечны, Фогель. Вы слышали выстрел?
– Нет, господин оберст‑лейтенант.
– Вас убивать будут, вы и то прослушаете, – проворчал Рейнгардт. – Слушайте приказ. Найдите фельдфебеля Хааса. Я его потерял.
Фогель переступил с ноги на ногу. Открыл рот, закрыл. Идти туда, наружу, где только что стреляли, ему хотелось меньше всего на свете.
– Что такое, Фогель? Мне повторять приказ дважды? – Рейнгардт вперил в него твёрдый взгляд. – Да, там был выстрел. Да, это работает русский снайпер, и это опасно. Но вы солдат, Фогель, и вы состоите в снайперской группе. Рисковать здесь должны и вы. Не только мы. Согласны?
– Да, господин оберст‑лейтенант, – кивнул Рудольф.
Согласен он, конечно, не был.
– Мне кажется, с Хаасом что‑то случилось, – задумчиво пробормотал Рейнгардт, глядя мимо него, в чёрный проём выхода. – Он опытный солдат и не мог просто так пропасть… Узнайте, что с ним. Понадобится помощь – окажите. Понадобится тащить – тащите хоть зубами, хоть ценой собственной жизни. Без него не возвращайтесь. Иначе вам грозит штрафной батальон.
