Он лежал под плащом и, пока все смотрели на ворота, подтягивал колени, разворачиваясь к краю. Развязываться ему было не нужно. Ему нужно было вывалиться на дорогу, под ноги тем, кто бежал от склада, и заорать. Одного крика хватило бы с головой.
Я успел поймать его за ворот, когда плечо уже перевесило через борт. Шварц рванулся. Он был сильный, жилистый, и страх придал ему сил, так что я едва не полетел следом.
– Миша!
Тарасов подоспел через секунду. Навалился на Шварца сверху, вдавил его в дно подводы и перехватил запястья кожаным ремнём для груза – туго, в три слоя. Потом содрал с него тряпку, которой тот был подпоясан, скрутил её жгутом и заново затянул пленному рот, узлом на затылке.
– Вот так и поедешь, – процедил Миша.
– Проверь руки, – сказал я. – Всем!
Тарасов проверил. Здоровая рука Рота оставалась привязанной к ремню под рубахой; он и не пытался вырваться, лишь с какой‑то грустью на лице смотрел на меня. Келлер покорно выставил вперёд связанные запястья. Краузе мы не трогали.
– Что с Краузе? – послышался голос Миши. – Стас?
А я его уже не слушал: стоял на дороге и смотрел назад. От ворот склада бежали солдаты – трое, может, четверо. Они кричали, размахивали карабинами.
– Рымша! – я повернулся к колеснику. – Надо сворачивать!
Рымша кивнул. Он уже правил в сторону старой песчаной выработки, заросшей ивой, с рыхлым дном, по которому подводы не пройдут далеко. Я не спрашивал, куда он едет. Он знал эти места лучше меня.
Карьер открылся за поворотом дороги – глубокая выемка в песчаном холме, с насыпями по бокам, поросшими сорной травой. Рымша свернул первым, следом пошли Марта и Сидоров. Колёса всех трёх подвод буксовали в рыхлом песке, лошади упирались, фыркали. Дно карьера было сухое, но рыхлое – песок проваливался под копытами, и подводы кренились то влево, то вправо.
– Дальше нельзя, – Рымша остановил лошадь. – Осядем. Песок тут рыхлый, подводы перевернутся.
Я посмотрел на насыпи. Сверху карьер был виден с дороги – но снизу, из глубины, насыпи закрывали обзор. Мы были в яме, невидимой с проезда.
– Разгружаемся, – приказал я. – Подводы оставляем под откосом. Одну лошадь забираем, двух пустим по дороге в разные стороны. Пусть погоня сперва разбирается со следами.
Сидоров и Тарасов начали снимать тюки с последней подводы. Первым делом Гена вытащил из‑под ящиков оружейный свёрток, распустил бечёвку и раздал то, что мы вынесли из комендатуры: себе – трофейный автомат, мне – запасные магазины к «Вальтеру».
Марта подошла, осмотрела медицинские тюки – те самые, что нам уложили по бортам на складе, – затем развязала один, заглянула внутрь.
– Перевязочный материал, – сказала она. – Тут… бинты, вата, тампоны. Даже одеяла есть! Это можно использовать.
И она была права… мы, сами о том не думая, прихватили с собой кое‑что нужное для моих людей. После короткого разговора с Мартой она принялась сшивать тюки так, чтобы их можно было нести на себе.
Разобранная машинка лежала на первой подводе рядом с чугунной станиной. Забрать такую тяжесть в лес мы не могли. Марта долго смотрела на неё, потом забрала только узел с ножницами, иглами и нитками и отвернулась. Ничего не сказала. Да и что тут было говорить?
Рымша тем временем выпряг всех трёх лошадей. Делал он это молча, без лишней суеты: ослаблял подпруги, снимал хомуты, выводил животных из оглобель. Двух он отвёл обратно к развилке и пустил по разным дорогам, а третью, самую спокойную, оставил нам. Когда закончил, застыл, поглядывая то на меня, то на пленных немцев. Понимая, что он хочет поговорить, я подошёл к нему:
– Что случилось?
– Стас, – начал он. – Ты же понимаешь, что всё? Мне нельзя назад!
– Понимаю, – коротко ответил я. Но он явно ожидал от меня чего‑то большего. Моя пауза ему не понравилась.
– Видимо, не понимаешь, – он опустил взгляд. – Если я вернусь, они…
А вот это я понимал, прекрасно понимал.
– Оставайся с нами, – сказал я. – Ты знаешь тропы. Выведешь нас к смолокурне, там… мы найдём тебе и новый дом, и работу.
– Я знаю, где это и как туда дойти, – он кивнул.
И вот тут меня кольнуло. Своим людям я который день вдалбливал: местным – ни направления, ни названия. А сам за полминуты отдал чужому человеку и то, и другое. Оправдание было простое: без него мы отсюда не выйдем. Простые оправдания я не любил больше всего.
– Тут есть сухой проход. Вон там, за насыпью. Раньше я по нему ходил за песком – тележку возил. Выходит к лесу, за старой вырубкой.
Я повернулся к Тарасову:
– Миша, проверь Шварца. И ремень не снимай.
Тарасов подошёл к Шварцу. Тот сидел на песке, привалившись к борту брошенной подводы, и смотрел на нас исподлобья. Миша рывком поставил его на ноги, развернул спиной к себе и проверил ремень и верёвку.
– Держит, – доложил он.
– Веди.
Шварц всё равно считал людей, смотрел, что при нас есть, и явно прикидывал, куда мы пойдём. Надежды сбежать он не оставлял. Но теперь хотя бы не мог в третий раз проверить наши узлы на прочность.
Когда с Шварцем было покончено, Тарасов помог подняться Келлеру. Тот не сопротивлялся и с благодарностью принял помощь. Ему, как мне показалось, становилось хреновенько.
Вскоре я подобрал жердь, которую Рымша вытащил из подводы, и опёрся на неё. Мне тоже было тяжело… плюс ко всему, ноги гудели после бега… да и дышать было тяжеловато. Но…
Мы вышли! Я шёл, все шли…
Невольно я засмотрелся на Краузе, который шёл практически рядом и молча смотрел перед собой. Я, кажется, понял, почему он так безоговорочно помогал нам.
Он не думал о войне. Он думал о доме, о своей жене, о своей нормальной работе… и явно надеялся, что когда‑нибудь сможет туда вернуться.
Было около половины одиннадцатого, когда мы остановились на краю карьера. Крюк через склад и выработку съел половину пути: до смолокурни оставалось версты три по лесу… и получалось, что мы сможем передохнуть часа через два. Точнее, не просто передохнуть, а прям выдохнуть.
Плюс ко всему нас ещё ждал Зыков. Мы успевали…
Я повернулся к Тарасову:
– Миша, когда дойдём до третьего поворота – там, где тропа разветвляется, – ищи наш дозор. Ты его сам там оставлял перед поездкой в город. Оттуда выйдем к смолокурне другим ходом, не таща за собой след от карьера.
Тарасов кивнул.
– А если Зыков не дождался?
– Дождался. Он обещал ждать до вечера.
– А если немцы выйдут по нашему следу раньше?
– Тогда мы встретим их на тропе между насыпями. Там они не смогут развернуться.
Тарасов помолчал, подумал, затем кивнул, закинул автомат за спину и пошёл вперёд, ведя Шварца на верёвке. Келлера он передал Сидорову, ефрейтор подхватил радиста под локоть и потащил следом. Краузе ждал меня, а Рот шёл сам, вслед за Сидоровым.
Рымша шёл позади всех и вёл лошадь под уздцы. Животное было нервное и пятилось от каждого шороха. Но Рымша держал крепко, говорил с ней и пытался успокоить. Лошадь фыркала, переступала, но шла.
В какой‑то момент позади, на дороге, послышался звук мотора. Далёкий, глухой, приближающийся. Немцы подняли машину. Может, одну, может, две. Но я даже не обернулся.
Боялся поддаться соблазну, встретить немцев, перебить их и забрать ещё и машину. Так что я просто молча шёл… к своим. Дальше от дороги. Пока всё получалось, но эти два дня были слишком сумасшедшими, чтобы заранее считать себя спасённым…
– Стас, ты слышал? – донёсся до меня голос Миши. – Это…
– Чёрт, – протянул я. – Мотоцикл. И где‑то за ним что‑то потяжелее…
