Кубинец. Том II (СИ) - Вязовский Алексей

— В Буэнос-Айресе мы свою работу сделали. Все молодцы, сработали отлично, — он оглядел присутствующих. — Тем более, что оставаться здесь не стоит. Надо как можно скорее покинуть столицу.

— Куда? — спросила Соня.

— В Барилоче, — ответил Фунес. — Там нас ждёт Менгеле. Но перед этим я попрошу узнать… у своих… о реакции на происшедшее немцев.

— Сейчас схожу, позвоню. Может, поехать на вокзал, сразу купить билеты?

— Дай подумать, — чуть помолчав, сказал Фунес. — Покупайте билеты на всех с Конститусьон, а мы с Луисом сядем в Авелланеда, на следующей остановке.

Глава 11

Соня вернулась намного быстрее, чем мы предполагали. Газеты, которые мы с Фунесом уже видели, разошлись по рукам. Фунесу же наша единственная дама сообщила:

— Я попросила… наших разведать, что там за настроения у немецких эмигрантов. Насчет поезда: линия до Барилоче не проложена. Едем до Баия-Бланка, оттуда автобусом. Поезд ходит через день, следующий рейс — послезавтра.

Я представил себе эти дороги, скорее направления, чем настоящие пути, проложенные через бескрайние, пустынные просторы. Тряска, пыль, бесконечное ожидание. Моя нелюбовь к длительным путешествиям проснулась с новой силой. Но выбора не было.

Фунес только кивнул. Иногда его заносит, и он бронзовеет на глазах. Но Соня, похоже, в благодарности командира не особо нуждалась. Так что даже не посмотрела на аргентинца и ушла в свою комнату. Я тоже умылся и ушел к себе. День, завершившийся похищением Эйхмана и нашим поспешным бегством из полицейского участка, принес опустошенность. Слишком много событий… до конца не верилось в происходящее. Месть оказалась не такой, какой я её себе представлял. Она не принесла ни облегчения, ни внутреннего покоя. Лишь горький привкус незавершенности, словно кто-то оборвал рассказ на полуслове.

Наверное, я всё же перенервничал накануне. Других причин, почему проснулся на два часа позже обычного, не придумал. Вернее, пробуждению способствовал шум из гостиной. Карлос, выходя из комнаты, дверь не закрыл, и вопли Гарсии сработали как будильник.

Я спустился вниз, где меня уже ждал свежий кофе. Тут, можно сказать, мне повезло. Минут через десять это счастье кончится, и желающие продолжить сварят напиток самостоятельно. Его крепкий аромат слегка бодрил, но не мог разогнать вязкую пелену усталости. А пока я присоединился к Фунесу, Карлосу, Франсиско и Гарсии, которые разбирали принесенные Соней утренние газеты. Новости разлетелись по Буэнос-Айресу со скоростью степного пожара, и каждое издание, от самых серьёзных до откровенно бульварных, кричало о случившемся.

— Среди немецких эмигрантов почти паника,— тихо, но отчётливо произнесла Соня.— Ходят разговоры, что многие собираются уезжать из Буэнос-Айреса. Они боятся, что Эйхман не последний, придут и за ними.

Фунес, до этого угрюмо молчавший, вдруг издал короткий, сухой смешок, скорее похожий на хрюканье.

— Стоило прихлопнуть одного таракана,— прохрипел он, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, задерживаясь на мне,— и остальные забегали. Отличная работа, друзья мои.

В его словах не чувствовалось ни грамма ликования, одно холодное удовлетворение. Плевать ему, что он разрушает жизни эмигрантов. Он видел лишь результат своей работы. В конце концов, если бегут, значит, грешки за ними есть.

Фунес продолжил.

— Отлично. Сегодняшний день объявляю выходным. Отдыхайте, набирайтесь сил. Вам это понадобится.

Все разошлись. Я, взяв свежий выпуск «El Mundo», устроился на диване, пытаясь отвлечься. Утренние газеты продолжали тему убийства Эйхмана. Заголовки кричали, статьи пестрели подробностями. В них говорилось, что реакция во всём мире очень бурная: британские и французские газеты требовали возобновить поиск нацистов, конгрессмены в США, связанные с евреями, требуют, чтобы ЦРУ присоединилось к этому. Им отвечали — вашу космическую программу возглавляет фашист фон Браун. Начните с него! Некоторые издания, особенно левые, приветствовали «акт возмездия», другие, более консервативные, осуждали «самосуд» и «нарушение суверенитета». Настоящая буря в стакане, и я чувствовал себя её невольным виновником.

Моя месть в итоге вылилась лишь в газетную шумиху, в которой никто не вспомнил о тех миллионах, кто погиб в газовых камерах, чьи имена оказались стёрты, чьи жизни оборвались по прихоти таких, как Эйхман. Их страдания, их боль — всё это осталось за кадром, скрытое за громкими заголовками и политическими дебатами. И это огорчало как бы не больше всего.

Я опустил газету. Соня сидела рядом, бесстрастно глядя куда-то вдаль. Её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось ещё более каменным.

— Довольна? — спросил я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, хотя, может быть, этого и не стоило делать.

Она повернула ко мне голову. Её глаза, глубоко посаженные, остановились на моём лице.

— Довольна? — повторила она. — Одного жалкого подполковника мало для удовлетворения. Это как если мучиться от жажды и получить напёрсток воды. Тебе хватило бы? Мне надо ещё много, чтобы напиться.

Наш выходной прошёл в какой-то тягучей, гнетущей тишине. Каждый занимался своими делами, но в воздухе висело предвкушение долгой дороги, неизвестности. Я пытался отвлечься, читал, гулял по саду, но мысли постоянно возвращались к Люсии, к нашему будущему ребёнку. Их образ, такой яркий и живой, контрастировал с мёртвой пустотой, которая осталась после Эйхмана. Я хотел вернуться к ним, но знал, что не смогу, пока не выполню свою миссию. Пока не утолю жажду, которая, как оказалось, мучила не только меня.

На следующий день, ближе к вечеру, основная часть группы выехала на вокзал Конститусьон, чтобы отправиться в Баия Бланка. Они поехали в запасном «форде», который не пригодился все эти дни. А мы погрузились в старый «олдсмобиль», наш верный спутник в последних приключениях. Мы направлялись на вокзал в Авельянеде, первой остановке за пределами Буэнос-Айреса. Гарсия сидел за рулём, а мы с Фунесом заняли задний диван.

— Ехать вечером,— пробормотал аргентинец, укладывая свой чемоданчик в багажник, — очень удобно. И даже если нас ловит полиция, никто не заметит.

Доехали без приключений. Даже дорожную полицию не встретили. Когда мы высаживались в Авельянеде, куда поезд должен прибыть через полчаса, я облегченно выдохнул. К моему удивлению, на вокзале ходил всего один полицейский. Да и тот больше интересовался разговорами с торговцами, предлагавшими газеты и закуски, и не обращал никакого внимания на немногочисленных пассажиров, ожидавших своего поезда.

— Думал, тут будет облава,— сказал я Фунесу, глядя на равнодушного стража порядка.— Или по крайней мере, несколько патрулей. Ноль внимания.

Фунес лишь хмыкнул, захлопнув багажник.

— Очень хорошо, что я не оказался фигурой такого масштаба, ради которой поднимали бы на ноги всю полицию. Может, тот полицейский, чтобы избежать насмешек, не сообщил ничего. Но лучше перебдеть, сам знаешь.

Я промолчал. Его слова, хоть и циничные, были верны. Мир не крутится вокруг нас и нашей миссии. Эйхман оказался лишь одной из многих смертей в этом мире.

Чтобы отвлечься, я оглядел небольшой вокзальчик. Мой взгляд упал на книжную лавку, скромно приютившуюся в углу платформы.

— Схожу, куплю почитать в дорогу, — кивнул я на стопки книг.

— Догоняй, мы возьмем что-нибудь перекусить, — ответил Фунес.

Новых книг здесь не продавали. Киоск совсем немного отличался от того уличного развала, с которого я когда-то потянул разговорник для путешественников. Среди рядов потрёпанных журналов и дешёвых романов я вдруг заметил знакомую голубую обложку. «Вымыслы». Ту самую книгу, которую читал библиотекарь в Гаване. Моё сердце на мгновение сжалось от воспоминаний. Дон Хорхе, его мудрые слова, его спокойствие. Как же всё это было давно.

Я взял книгу и протянул старушке-продавщице, которая, почти не обращая на меня внимания, что-то вязала, покачиваясь в кресле.