— Ты серьёзно? — мысленно опешил я. — Проклятия? Ты хочешь, чтобы я учился проклятиям?
— А ты думал, магия — это только травки-муравки и зелья для красоты? — усмехнулся Ратибор. — В нашем деле всякое бывает. И защита бывает нужна, и наказание. А проклятие — оно как инструмент. Можно во вред, можно впрок. Главное — уметь дозировать.
Я вздохнул. Спорить со стариком было бесполезно, тем более что гостья действительно выглядела… странно. Несмотря на громоздкую фигуру и деревенский платок, в ней чувствовалась какая-то скрытая сила. Глаза — молодые, цепкие, совсем не под стать морщинистому лицу.
— Так это ты, стало быть, тот самый травник? — Агриппина перевела взгляд на меня, и я буквально физически ощутил, как меня ощупывают — словно рентгеном просвечивают. — Молодой больно. И не похож на знахаря.
— А ты не похожа на бабушку, — в тон ей ответил я. — Слишком бойкая для своих лет.
Она усмехнулась, но усмешка вышла кривоватой.
— Ладно, проходи в дом, — нехотя буркнула Аннушка, отступая. — Только без фокусов, Агриппина. Я за тобой следить буду.
— Ой, да кому ты нужна со своим слежением, — отмахнулась та, но в дом пошла покорно.
Мы расположились на кухне. Аннушка поставила чайник, я сел напротив гостьи. Вован, почуяв неладное, остался во дворе — дела, видите ли, у него появились.
— Рассказывай, — коротко бросил я.
Агриппина вздохнула, помялась, но начала:
— Внук у меня, Пашкой звать. Шестнадцать лет. Парень хороший, работящий, не пьёт, не курит. А тут… — она запнулась, — Словно подменили. Месяц назад пошёл с мужиками на сенокос, вернулся — сам не свой. Глаза пустые, ночами не спит, всё в окно смотрит. А позавчера… — голос её дрогнул, — Позавчера полез на крышу сарая и сидел там до утра. Еле сняли. Говорит, что его кто-то зовёт.
— Кликушество? — осторожно предположил я.
— Какое там кликушество! — отмахнулась Агриппина. — Я сама к нему со своими методами подходила. Ничего не берёт. А местная травница, баба Нюра, посмотрела и сказала — не берись, мол, тут сила чужаком пахнет. И к тебе послала.
— Ко мне? — удивился я. — Почему ко мне?
— А потому что она в тебе силу чует, — прищурилась ведьма. — И я чую. Ты не простой, парень. И не местный. Откуда ты такой взялся?
Я промолчал. В голове лихорадочно работал Ратибор:
— «Спроси про симптомы подробнее. Когда началось, что перед этим было, не находил ли он чего в лесу, не пил ли из незнакомого источника.»
Я переспросил. Агриппина нахмурилась, вспоминая:
— Находил… Он же с мужиками на сенокос ездил за речку, там, где старые могильники. Говорят, в тех местах раньше чужих хоронили, ещё при царе. И нашёл он там что-то… то ли кость, то ли черепок. Притащил домой, хвастался. А я ему — выбрось, нечистое это. Он вроде выбросил, а видно, не всё.
— «Вот оно! — воскликнул Ратибор. — Классическая подвязка. На него что-то прицепилось через ту вещь. Нужно смотреть, что именно. Соглашайся, Сашка. Это наш шанс.»
— Хорошо, — кивнул я. — Я посмотрю твоего внука. Но с условием.
— С каким? — насторожилась ведьма.
— Ты научишь меня тому, что знаешь. Не всему, конечно. Только тому, что касается проклятий и сглазов.
Агриппина долго молчала, сверля меня взглядом. Потом вдруг усмехнулась:
— А ты не промах, парень. Ладно, договорились. Но если Пашку не вылечишь — сделка отменяется.
— Идёт, — кивнул я и встал. — Когда едем?
— Прямо сейчас. Я на машине, места хватит.
Я переглянулся с Аннушкой. Та неохотно кивнула — мол, поезжай, я Вовану объясню.
Через четверть часа мы тряслись в старом «Москвиче» по просёлочной дороге. Агриппина вела машину лихо, несмотря на возраст, и даже успевала рассказывать про деревенские новости.
— А ты, я смотрю, с Анной-то не больно ладишь? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.
— Так она меня с детства недолюбливает, — хмыкнула ведьма. — Мать её с моим сыном гуляла, а потом за другого выскочила. Вот и осталась обида. А я тут при чём? Я своему дураку всегда говорил — женись, коли любишь. А он — то стеснялся, то не решался. В итоге остался старым холостяком.
— А вы, значит, замужем были?
— Была, — вздохнула она. — Давно. Муж на войне погиб. Сын вырос, женился, теперь внук вот… Эх, жизнь наша бабья.
Я промолчал. Чужая душа — потёмки.
В Кленовское приехали уже в сумерках. Дом Агриппины стоял на отшибе, большой, крепкий, с резными наличниками и высоким крыльцом. Изнутри доносился глухой стон.
— Пашка, — коротко бросила ведьма и рванула дверь.
Парень сидел в углу комнаты на полу, обхватив голову руками. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. При нашем появлении дёрнулся, но не поднял головы.
— Не подходите, — прошептал он. — Он здесь. Он смотрит.
— Кто смотрит? — спросил я, медленно приближаясь.
— Он. В углу. Чёрный. Глаза горят.
Я посмотрел в угол. Там было пусто. Но Ратибор вдруг напрягся:
— «Стой! Не подходи ближе. Там что-то есть. Я его чувствую. Слабое, но есть. Дай-ка я…»
На миг мир перед глазами помутнел, и я увидел то, чего не видел обычным зрением. В углу действительно клубилась тьма — бесформенная, но живая. И в ней горели два жёлтых глаза.
— «Сущность, — выдохнул Ратибор. — Привязанная. Кто-то хорошую работу сделал. Но не на смерть, а на муку. Тот, кто это наслал, хотел, чтобы парень медленно сходил с ума. А потом, видимо, забрал бы его силу.»
— Что делать? — спросил я, стараясь не выдать голосом волнения.
— «Нужен круг. И соль. Много соли. И железо — любое, но лучше нож. И твоя сила. Справишься?»
— А у меня есть выбор? — усмехнулся я.
— Агриппина! — крикнул я. — Тащи соль, всю, что есть. И железный нож, большой. Быстро!
Ведьма метнулась выполнять, даже не спросив зачем. Видно, поняла — не до вопросов.
Через пять минут мы были готовы. Я насыпал вокруг Пашки круг соли, встал сам внутри, держа в руке тяжёлый кухонный нож.
— «Теперь слушай меня, — зашептал Ратибор. — Ты должен представить, что твоя сила — это свет. Белый, чистый свет. И направь его в ту тьму. Но не абы как, а с мыслью: "Уходи, здесь тебе не место». Понял?
— Понял, — кивнул я и закрыл глаза.
Свет. Я представил, как из моей груди вырывается луч, яркий, ослепительный, и бьёт прямо в жёлтые глаза. Тьма зашипела, заклубилась, пытаясь ускользнуть, но свет настигал её везде.
— А-а-а! — заорал Пашка, падая на пол.
— Держи! — рявкнул Ратибор. — Не отпускай! Свети!
Я усилил напор. По телу побежали мурашки, руки задрожали, но я держал. И вдруг — хлопок. Тьма лопнула, разлетелась клочьями и исчезла.
Я открыл глаза. В комнате было пусто. Пашка лежал на полу без сознания, но дышал ровно, спокойно.
— Готово, — выдохнул я и сел прямо на пол, чувствуя, как силы покидают меня.
Агриппина смотрела круглыми глазами.
— Ты… ты его… — прошептала она.
— Вылечил, а ту Тварь порвал, как Тузик грелку, — кивнул я. — Теперь твоя очередь выполнить обещание. И смотри у меня… — погрозил я ей пальцем, а потом взял и просто заснул.
Угу… Прямо сидя на полу.
Ох и сварливые же бабы, эти ведьмы!
Ратибор по сравнению с Агриппиной — просто душка!
А эта ядовитая зараза… Она ещё и на язык остра оказалась.
К её удивлению, первое проклятье я освоил за два часа!
И это был успех. Ещё на два пришлось потратить семь часов, прежде чем я их смог уверенно повторить.
Заночевать пришлось прямо в её доме, на лавке.
И пусть матрац с сеном был тощим, но выспался я, как будто на неделю вперёд.
— Силён, — скупо кивнула мне бабка поутру, — Храпел так, что я просыпалась. Обычно у меня гости, если заночевали, по ночам кричат и мечутся, а ты лишь улыбался и довольно похрюкивал.
