Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

— Финский самолёт это не война.

— Нет. Но если на том же экране появится немецкий бомбардировщик, а оператор двенадцать часов смотрит в точку и не спал нормально трое суток, то результат может быть другим.

Сталин встал, прошёлся к окну. Апрельское небо немного прояснилось, сквозь облака пробивался свет. Во дворе кто-то прошёл торопливо.

— Что можно сделать прямо сейчас?

— Уменьшить смену. Восемь часов максимум. Это значит, что часть станций придётся переводить на сокращённый режим.

— Днём не нужны?

— Нужны. Но риск ночного удара на рассвете выше. Это я могу обосновать по статистике норвежской кампании: немцы атакуют между четырьмя и шестью утра. — Берг помолчал. — Хотя здесь может быть иначе.

— Иначе, — согласился Сталин.

Иначе — это слово, которое он повторял себе уже несколько лет. В той истории всё было так-то. Здесь может быть иначе.

— Сделайте так, — сказал он. — Восемь часов смены. Самые опытные только на ночную вахту и рассвет. Остальные как успеете.

— Понял.

— И ещё. Вот это, — он показал на список в папке Берга, — провалы в прикрытии, Прибалтика, дыры. Это не для общего доклада. Это для меня, для Шапошникова, для Тимошенко. Больше никто не должен знать точно, где у нас нет глаз.

Берг чуть прищурился.

— Утечка?

— Немцы интересуются нашими заводами. Ковров видели. Что они знают о радарах не знаю. Но если знают, где дыры будут бить туда в первый день.

— Понял.

Берг закрыл папку. Встал, поправил пиджак, который всё равно сидел не так. Берг откозырял по-военному, хотя был в штатском. Привычка. Вышел. В кабинете стало тихо.

Глава 18

Апрель

Лёд на Буге сошёл в первые дни апреля. Сначала потемнел, потом треснул вдоль берегов, потом пошёл кусками, тяжёлыми, серыми, с намёрзшей сверху грязью. Демьянов наблюдал это три дня подряд, утром, стоя на берегу. На четвёртый день река была чистой — быстрой, тёмной, с белой пеной у камней.

Он смотрел на ту сторону и думал: зимой было лучше. Зимой лёд — это опасно, но видно. Ты знаешь, где лёд, знаешь, что может выдержать. Теперь река и она тоже опасна по-своему, особенно в паводок, но переправу на лодках труднее заметить ночью, чем пехоту по льду днём.

Петренко стоял за спиной, молчал. Он научился молчать, когда командир смотрит на реку.

— Паводок скоро спадёт? — спросил Демьянов, не оборачиваясь.

— Говорят, к двадцатому. Местные знают.

— Местных слушаешь?

— Старик один есть, у моста. Всю жизнь здесь. Говорит через две недели вода упадёт, броды откроются.

Демьянов кивнул. Два местных брода он знал. Один выше по течению, километра три, там мелко даже летом, в хороший год можно перейти по пояс. Другой ниже, у излучины, там глубже, но дно твёрдое, течение слабее. Оба брода он проверил ещё зимой, промерил, записал. Доложил в штаб дивизии.

— Иди, — сказал он Петренко. — Распорядись насчёт завтрака.

Петренко ушёл. Демьянов ещё стоял. На той стороне было тихо — с утра всегда тихо. Немцы начинали двигаться ближе к обеду: видно было даже отсюда, с берега, без бинокля — пыль над дорогами, если сухо, блеск стекла, иногда тягачи. В феврале колонн почти не было. В марте стало больше. Апрель принёс ещё больше.

Он достал бинокль, не трофейный, свой, советский, тяжёлый, с царапиной на левой линзе. Навёл на дорогу там, за берёзовой полосой. Пусто пока. Рано ещё. Но он знал: к полудню что-нибудь пройдёт. Грузовики или тягачи с чем-то под брезентом. Или пехота пешим маршем — их он тоже видел, дважды за последние две недели. Шли ровно, в ногу, без суеты. Хорошо обученные люди.

Убрал бинокль. Пошёл обратно, к позициям. Нечаев ждал его у землянки. Стоял, переминался, руки в карманах шинели, нехороший признак. Нечаев мёрз, только когда нервничал.

— Что?

— Связь, товарищ майор. Опять.

Демьянов вошёл в землянку, сел на нары. Нечаев зашёл следом, пригнув голову под низкой притолокой.

— Рассказывай.

— Ночью третья рота докладывала — наблюдение движения на той стороне. Пытались дозвониться, провод опять упал. Послали посыльного. Пока он до меня добежал, пока я решил передавать или нет — прошло сорок минут. Оказалось, просто грузовики на дороге. Но если бы что серьёзное…

Демьянов смотрел на него. Нечаев был хорошим офицером. Если он нервничает, нервничает по делу.

— Кабель когда придёт?

— Обещали к пятнадцатому.

— Хорошо. Пока кабеля нет делай так: связной на каждой позиции, при смене. Лично проверяй каждое дежурство. И введи условные сигналы — фонарь, флажок, что найдёшь. Три вспышки — движение. Одна длинная — тревога. Хватит для ночи.

— Это не по уставу.

— По уставу у нас должен быть нормальный кабель. Делай что можно.

Нечаев кивнул. Ушёл. Демьянов остался в землянке. Достал из кармана письмо — уже несколько дней носил с собой, не отправлял. Маша написала в марте, нашло его только неделю назад. Письма шли долго, почему-то всегда долго. Он читал его уже раз шесть или семь. Коля получил пятёрку по арифметике. Танечка сказала первое длинное слово — «паровоз», смешно вышло, буква «р» не давалась. Маша спрашивала, когда он думает взять отпуск. «Ты обещал в прошлом году. И в позапрошлом тоже».

После обеда, когда жара немного спала он пошёл обходить позиции. Не проверять, просто ходить. Это помогало думать. Первая рота у Калинина стояла крепко. Калинин был из тех, кто не ждёт указаний, сам додумывал, сам делал. Траншеи у него были углублены ещё в марте, перекрытия подновлены, маскировка хорошая. Пулемётные гнёзда вынесены вперёд, на двести метров ближе к реке. «Так лучше видно», — сказал Калинин, когда Демьянов спросил. Демьянов не стал спорить.

Он остановился на краю траншеи, посмотрел в сторону реки. Отсюда берёзы на той стороне были хорошо видны — голые ещё, апрельские, без листьев. За ними угадывалась дорога, та самая, по которой ходили немецкие колонны.

Рядом оказался красноармеец — молодой, лет двадцати, с веснушками и несерьёзным каким-то лицом для этого места. Смотрел туда же.

— Смотришь? — спросил Демьянов.

— Так точно, товарищ майор. Наблюдаю.

— Что видишь?

— Пока ничего. Вчера к обеду видел машины шли. Три штуки. С брезентом.

— Запомнил?

— Записал. Как приказано.

Демьянов кивнул. Молодец. Записал — это правильно.

— Как зовут?

— Красноармеец Лукьянов. Иван.

— Откуда?

— Из Воронежа, товарищ майор.

— Семья там?

— Мать и сестра.

Демьянов посмотрел на него — молодой, веснушчатый, с тетрадкой для наблюдений. Мать и сестра в Воронеже. Мать, наверное, каждое утро молится, хотя нельзя. Сестра пишет письма.

— Служи, — сказал Демьянов и пошёл дальше.

К вечеру он сел писать донесение в штаб дивизии. Это была привычная работа аккуратная, почти успокаивающая своей обязательностью. Каждый вечер: что наблюдали, когда, сколько, направление движения. Он писал и думал, что всё это идёт в штаб дивизии, оттуда — в штаб корпуса, дальше — в штаб округа. Там всё складывается в сводку, сводка ложится на стол командующего. Командующий читает. Кивает. Что дальше Демьянов не знал. Что он должен сделать с этой информацией. Что из неё следует?

Лисицын говорил в феврале: «Сверху что-то знают». Может быть. Может, они там складывают его сводки с другими, с данными авиации, с разведкой и видят картину, которой он не видит. А может, просто кладут в папку.

Он дописал донесение, поставил подпись, запечатал. Позвал Петренко.

— Отправь с утренней почтой.

— Есть.

— И ещё. — Демьянов достал листок бумаги, положил перед собой. — Мне нужна справка по бродам. Вот эти два, — он показал на карте. — Глубина сейчас, скорость течения, состояние дна. К утру.

— Самому сходить, товарищ майор?

— Пошли кого-нибудь. Не одного. И чтобы на ту сторону ни шагу, только наш берег.

— Понял.

Глава 19

Производство

Ванников пришёл с двумя папками.