Промышленная революция (СИ) - Старый Денис

Я увидел, как у старика задрожали губы. В его глазах блеснули слезы — слезы непризнанного гения, которого впервые в жизни услышали и поняли на самом верху. Старческая сентиментальность… она такая.

— Потому нынче и доказываю тебе, как равному, где ты ошибся, — мой голос стал тише, доверительнее. — А где твои мысли можно было бы и усугубить, развить, написать больше и смелее. А еще… я скажу тебе, как что правильно называть. И мы вместе, слышишь, Иван, вместе напишем новый труд. Великий трактат по экономике державы нашей.

Я усмехнулся, глядя на его ошарашенное лицо.

— Да, старик. Все вот это, что ты мудрено называешь «управлением богатством невещественным», всё это отныне будет называться наукой — Экономикой.

А потом начались споры. Долгие, жаркие, выматывающие споры. Мы исписали углями и чернилами несколько листов голландской бумаги. Я вызвал тройку своих писарей. Они быстро и уверенно укладывали наш спор на бумагу. Иван Тимофеевич освоился окончательно. Он понял, для чего его привезли из каземата. Страх того, что самодержец решил им «пообедать», ушел безвозвратно.

Оказалось, что либо немец Блюментрост действительно оказался недурным лекарем, либо старая закалка Посошкова взяла верх, но старичок вдруг оказался поразительно живым и въедливым. Его ум, освобожденный от страха смерти, работал как паровая машина. Он спорил со мной о пошлинах, доказывал необходимость протекционизма, хватался за голову, когда я объяснял ему устройство современных банков и кредитных мультипликаторов.

Спустя три часа я почувствовал, что силы моего реципиента на исходе. Физическая оболочка не отвечала живости и желаниям внутреннего наполнения. Сердце колотилось в горле, перед глазами поплыли черные мушки. Пора было заканчивать.

Я тяжело опустился в кресло, выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую тетрадь, плотно исписанную моим размашистым, современным почерком, который я с трудом стилизовал под местную скоропись.

— Бери, — я придвинул тетрадь к нему. — Это мой трактат. Читай его. И напишешь на него рецензию.

— Ре… что, государь? — запнулся Посошков, бережно, двумя руками принимая рукопись, словно святыню.

— Рецензию. Отзыв. Свое честное мнение выскажешь на бумаге. Что тебе понятно из моих мыслей, что кажется диким, а в чем ты бы со мной, как экономист с экономистом, поспорил.

Я посмотрел на его счастливое, измазанное чернилами лицо и добавил жестко, возвращая старика с небес на землю:

— И не нужно больше бояться. Запомни: не будет больше ни тебе, ни семье твоей худа от меня. Но и ты подумай… Пораскинь мозгами, чем теперь твоя семья зарабатывать будет в новом мире. Капитал, Иван Тимофеевич, сам себя не приумножит. Завтра пришлешь людей. Не по нраву мне твой приработок.

Я замолчал, внимательно разглядывая сидевшего передо мной старика. Внешне — мученик за идею. Но мой современный, циничный разум кризис-менеджера не давал мне забыть одну крайне неприятную деталь. Меня сильно смущало то, на чём этот гениальный мыслитель сколотил свои немалые капиталы.

Водка. Великая радость, проклятие и боль русского народа. Иван Тимофеевич не просто размышлял о богатстве нации, был теоретиком экономики. Он еще и промышлял, держал водочные откупы, в том числе и на сам строящийся Санкт-Петербург. Спаивал народ, набивая мошну.

А еще — карты. Азартные игры. При этом официального разрешения на производство игральных карт он так и не получил, но парадокс заключался в том, что «посошковскими» колодами из-под полы играл весь стольный град Российской империи. Да я уверен, что и в Москве контрабандные картонки этого ушлого предпринимателя были в ходу не меньше.

Если так выходит, что мой, весьма вероятно, будущий первый министр экономики промышляет такими… скажем прямо, теневыми и не самыми чистоплотными делами, это нужно прекращать. Жестко и безапелляционно. Государственный казначей не может быть бутлегером и теневым воротилой. Но рубить сплеча я пока не стал. Сначала нужно занять его невероятный мозг работой грандиозного масштаба.

Более того, при обязательном создании университета, а по мере приезда профессуры этот вопрос будет стоять остро, да и по весне уже начал бы строить здание под учебные классы и лаборатории, Посошков должен занять видное место. Факультету экономики быть! Даже если мне придется выкрасть всех виднейших экономистов нынешнего времени в Европе. Ньютон… староват, наверное, или уже того… Он же тоже был экономистом, среди прочего.

Я прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и резко обернулся к Ивану Тимофеевичу:

— В скором времени в Петербург прибудет один молодой, но подающий великие надежды профессор математики. Господин Эйлер. А также я привлеку к делу Якова Брюса. И я сам вам помогу, коли время и здоровье мне позволят. Нам всем нужно будет сесть, запереться и математически всё просчитать. До копейки!

Посошков непонимающе заморгал, пытаясь уследить за моей мыслью.

— Внутренние таможни, Иван Тимофеевич. Их отменять нужно. Под корень выжигать! — я рубанул ладонью воздух. — Без этого ни единого доброго развития державы не будет. Это же где такое видано⁈ Чтобы купцу из Астрахани с товаром до Москвы добраться, ему нужно три, а то и четыре внутренние таможни пересечь! И на каждой — мытнику в лапу дай, пошлину заплати, товар перетряси! Сколько дармоедов в мундирах мы при этом содержим на шее у государства и купечества⁈

Я намеренно накидывал ему эти злободневные, глобальные проблемы. Мне нужно было, чтобы голова Посошкова отныне и навсегда была занята именно этими государственными задачами, которые я считал первостепенными, а не мыслями о том, как тайком напечатать лишнюю партию игральных карт.

Старик выпрямился. Его тусклые глаза вдруг ожили, в них сверкнул яростный, почти молодой огонь.

— Я так же мыслю, Ваше Императорское Величество! — горячо, с неожиданной твердостью ответил Посошков. — Да, первые года два казне тяжко придется, зело тяжко. Ибо пополняться она внутренними сборами перестанет. Но с иной стороны посмотри, государь! Платить ораву мытарей нам тоже боле не нужно будет! А купцы… Купцы куда охотнее станут ездить по иным губерниям! Не станут товар гноить да за бесценок внутри своего уезда отдавать. Ведь ныне как? Не только пошлину казне отдай, но еще и каждому таможеннику, каждой собаке цепной, в руку серебрушку сунь, чтоб не придирался!

Я чуть приподнял брови. Это было высказано абсолютно верно, но для его положения — поразительно, убийственно смело. Хотя… пусть не теряет этого настроя. Я точно не из тех правителей, которые ждут только елейного придыхания и лести в своих ушах. Меня суровая правда куда как больше мотивирует. Заставляет работать.

У меня вообще складывалось четкое впечатление, что поведение старика, но с такими прогрессивными для этого времени мыслями, сильно изменилось за этот час. Сперва он дерзил от отчаяния, потом испугался, а сейчас… Сейчас он рубил правду-матку без всякой оглядки. Это был результат внутренней ломки. Старик просто принял для себя решение. Мол, пожил уже немало, лет мне под восемьдесят, можно и помирать. Он ведь действительно шел сегодня ко мне в кабинет как на плаху, как на Голгофу. А раз смерть не страшна — зачем врать перед концом?

— Нынче в казне есть деньги, чтобы покрыть эти временные расходы на переходный период, — сказал я, с огромным, почти забытым удовольствием развивая профессиональную дискуссию. — А если мы еще дадим правильные звания и льготы купцам, да железной рукой приструним аппетиты самих губернаторов на местах… то торговля шибко в гору пойдет.

Посошков подался вперед, вцепившись узловатыми пальцами в подлокотники стула.

— Тут вот еще что, государь… — заговорил он хриплым полушепотом, словно открывая великую тайну. — Твоими указами повинно еще и определить особые места. Места, где торговцам собираться безбоязненно можно! Можно ведь много мытарей по Руси-матушке разогнать, а в крупных городах купцу чужому всё едино петля. Там градоначальник свою серебрушку вымогает, губернатор — свою. А если чужой купец с зерном приедет и цену местным собьет? Так его местные же воротилы на входе в город переймут, товар в реку кинут, а самого до смерти дрекольем побьют! И такое сплошь и рядом бывает! Защита нужна, государь. Места особые!