Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— Да какая разница, что ты сказал! — Костя почти всхлипнул. — Он думает, что сдал, и всё. И я ему теперь тоже не верю, Лёха, я вообще никому больше не верю. Я уезжаю, к тётке в Рязань, завтра же. А ты… ты берегись, понял? Он сказал, что с Ленинских гор разговор больше не считается.

Он выпустил рукав, отступил на шаг, потом развернулся и побежал через двор, пригибаясь, будто под обстрелом, и через минуту его шаги стихли за углом.

На четвёртом этаже его встретила тётя Валя, которая, судя по всему, караулила у своей двери, и вид у неё был торжественный, как у почтальона, принёсшего телеграмму.

— Лёшка, тебе хирург звонил, этот вежливый, Лавров, — объявила она, не дав ему даже достать ключи. — Велел передать слово в слово, я записала, вот. — Она сунула ему бумажку, исписанную крупными старательными буквами. — «Руководитель согласился посмотреть маму. Пятница, второе ноября, десять утра, институт Бакулева, приёмное отделение, спросить Лаврова. Взять все выписки». Это что ж, Лёшка, Нину в институт кладут? К самому Бакулеву?

— Пока только посмотрят, тётя Валя, — ответил Громов, и голос у него сел. — Только посмотрят. Маме пока ничего не говорите, ладно? Я сам скажу, когда будет ясно.

Он стоял на площадке с бумажкой в руке и думал, что ещё утром сидел под портретом Дзержинского и примерял на себя семь лет с конфискацией, а сейчас держит в руках первую настоящую надежду для женщины, которая спала за этой дверью. И что теперь ему никак нельзя, чтобы с ним что-нибудь случилось, по крайней мере до пятницы.

Смена в среду началась спокойно, даже подозрительно спокойно. Тамара Ильинична всё ещё была на отгуле, Кириленко уехал на вызов с другим фельдшером, и Громов сидел в комнате отдыха над остывшим чаем, пытаясь собрать в голове всё, что случилось за последние дни, когда в дверях появилась Катя. Она не зашла, а только махнула ему рукой, и лицо у неё было такое, что он сразу встал.

— Лёша, иди сюда, быстро, только тихо, — зашептала она, утаскивая его в угол диспетчерской, подальше от старшего диспетчера, который разговаривал по телефону. — Посмотри сюда.

Она ткнула пальцем в раскрытый журнал вызовов. Последняя строчка была написана не её круглым почерком, а другим, мелким и угловатым: «Мосфильмовская ул., стройка у оврага, мужчине плохо, без сознания. Бригада № 14».

— Я этот вызов не принимала, — прошептала Катя, и Громов увидел, что у неё дрожат губы. — Я на пять минут в туалет выходила, а когда вернулась, он уже здесь стоит. И звонка не было, я бы услышала, у меня аппарат громкий. И почерк не Пал Семёныча и не мой. И знаешь, Лёша, это уже не первый раз. На прошлой неделе тоже было, два вызова на тебя, я думала, это Пал Семёныч путает, а теперь… Кто-то твои вызовы переставляет, понимаешь? Кто-то специально ставит тебя туда, куда ему надо.

Громов смотрел на мелкий угловатый почерк и думал о стройке на Мосфильмовской, которую он помнил по прошлой жизни как квартал элитных домов, а здесь, в семьдесят девятом, это был пустырь на краю оврага, огороженный забором, ни одного жилого дома на полкилометра вокруг, и ночью там не горит ни один фонарь. Мужчине плохо, без сознания. Его там ждали. Эдуард Семёнович, после вчерашнего вокзала? Или тот, кто пишет печатными буквами синей пастой?

— Лёш, не езди, — тихо попросила Катя, и её пальцы вцепились ему в рукав. — Я скажу, что бригада занята, запишу на другую, на завтра, что-нибудь придумаю.

— А если там правда человек лежит, Кать? — ответил он. — Лежит сейчас на холодной земле и ждёт, а мы тут будем гадать, ловушка или нет.

Катя не нашлась, что сказать, только отпустила его рукав и перекрестила его, быстро и неумело, так же украдкой, как крестила его мама.

Громов взял чемоданчик и пошёл к гаражу. Дядя Коля уже сидел в кабине РАФа и, увидев его лицо, ни о чём не спросил. Он только глянул на бумажку с адресом, которую Громов сунул ему в окошко, хмыкнул, что на этой стройке ночью даже сторожа не бывает, одни собаки бродячие, молча завёл мотор, а потом, подумав, достал из-под сиденья тяжёлую монтировку, которую положил рядом с собой на соседнее сиденье, туда, где обычно сидела Тамара Ильинична.

Глава 12

Пустырь

Мосфильмовская в этот час была пуста, как декорация на киностудии после съёмок, и РАФ катился по ней, освещая фарами мокрый асфальт, голые липы вдоль тротуаров и тёмные громады домов, где давно погасли окна. Дальше дома кончились, пошли заборы, пустыри, какие-то склады с одинокими лампочками над воротами, и Громов, который помнил этот район совсем другим, с башнями из стекла и подсвеченными парковками, никак не мог привыкнуть к тому, что город здесь просто обрывался в темноту.

— Слушай меня, Лёха, — заговорил дядя Коля, не отрывая глаз от дороги, и голос у него был незнакомый, спокойный и деловитый, без обычных прибауток. — Я к самой стройке подъезжать не буду. Метров за двести фары погашу, встану под забором, мотор глушить не стану. Ты иди тихо, с фонариком, но свети под ноги, не вперёд, а то тебя за версту видно будет. Если что не так, кричи, я подлечу. Понял?

— Понял, дядь Коль, — ответил Громов и, помолчав, спросил: — Ты откуда такое знаешь?

Дядя Коля хмыкнул и покосился на монтировку, лежавшую рядом на сиденье.

— Под Курском, в сорок третьем, нас так же брали, — сказал он. — Я тогда на полуторке снаряды возил. Ночью приходит сигнал, мол, у переправы наши раненые, срочно, забирайте. Мы трое машин туда, а там немцы в засаде. Две машины сгорели сразу, а я уцелел только потому, что у меня мотор заглох и я на полкилометра отстал. С тех пор, Лёха, если ночью кто-то слишком сильно зовёт на помощь туда, где никого нет, я сначала думаю, а потом еду.

Громов кивнул. Перед выездом Катя успела шепнуть ему, что если через час бригада не выйдет на связь с ближайшего телефона-автомата, она сама позвонит в милицию, и ей плевать, что скажет Пал Семёныч. Он тогда отшутился, а сейчас был ей благодарен, потому что хоть кто-то на свете знал, куда он поехал. Он сунул руку во внутренний карман, где лежала сложенная бумажка тёти Вали: пятница, второе ноября, десять утра, институт Бакулева. Он думал о маме, которая спала сейчас на трёх подушках, как он велел, и не знала ни про какой институт, ни про пустырь на Мосфильмовской, ни про то, что её сын, возможно, едет туда, откуда не возвращаются. И думал, что если там действительно лежит человек, которому плохо, он себе никогда не простит, если не приедет.

Дядя Коля погасил фары у длинного бетонного забора, за которым чернели силуэты недостроенного корпуса и двух башенных кранов, похожих на виселицы. Громов вылез, взял чемоданчик и фонарик и пошёл вдоль забора, светя себе под ноги, как было велено. Под подошвами хлюпала рыжая глинистая грязь, пахло мокрым цементом и прелыми листьями, а из оврага, который начинался сразу за стройкой, тянуло сырым холодом. Где-то далеко, в стороне Ленинских гор, лаяла собака, и больше ничего не было слышно, только его собственное дыхание и чавканье глины под ногами. Один раз ему почудилось, что за забором, дальше по улице, негромко щёлкнула дверца машины, но когда он замер и прислушался, там снова была тишина, и он решил, что это ветер качнул какой-нибудь лист жести.

В заборе был пролом, небрежно прикрытый листом фанеры, и Громов пролез в него, зацепившись курткой за торчащую проволоку. За забором открылась строительная площадка: штабеля бетонных плит, кучи песка, брошенная тачка, а в глубине, у самого края оврага, строительный вагончик на колёсах, с тёмными окнами и приоткрытой дверью. И возле вагончика, на земле, лицом вниз, лежал человек в ватнике.

Громов остановился. Сердце у него стучало так, что он слышал его в ушах, и первым желанием было броситься к лежащему, перевернуть, проверить дыхание, как он бросался сотни раз за свою жизнь, потому что каждая секунда могла стоить человеку жизни. Он даже сделал шаг, но заставил себя остановиться и вспомнить рассказ дяди Коли про переправу. Потом медленно, не сводя глаз с вагончика, пошёл вперёд.