Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - Алмазный Петр

— Ни слова больше! Твою Эсфирь Николаевскую общество никогда не примет, если только…

— Если что? — встрепенулся Грейг.

— Если покроешь себя славой победителя Босфора, никто и рта раскрыть не посмеет.

Вице-адмирал засверкал глазами.

Кажется, я нашел ключик побороть его робость. Если он после таких авансов продолжит осторожничать, значит, я ничего в людях не понимаю.

Я не стал говорить Грейгу, что Соломку ждало еще одно поручение — приватно предупредить мадам Сталинскую, чтобы своим поведением не дискредитировала командующего Черноморским флотом. Царский окрик, он многое значил в Империи. От такого так просто не отмахнуться. Можно и в Сибирь уехать, если проигнорировать. Как минимум, такая мысль не может не возникнуть у молодой вертихвостки, обладающей, судя по всему, крепкой деловой хваткой.

Впрочем, Соломка ей также скажет, что при должной осторожности, скромности и такте она имеет все шансы занять высокое положение супруги прославленного адмирала. И ее, и ее детей может ожидать блестящее будущее. Даже в Петербурге.

Мы поднялись наверх, на верхнюю артиллерийскую палубу.

Прошли вместе с последовавшей за нами свитой в адмиральскую каюту — куда более скромную, чем была на «Двенадцати апостолах». Никакого камина и красного дерева, подчеркнуто функциональная мебель, вместо пышных ковров тонкие паласы с простеньким рисунком.

И планировка отличалась. Самое престижное помещение на линейном корабле делилось съемными переборками на несколько зон. Большой салон-гостиная с длинным столом. Спальня. И рабочее место, ярко освещенное благодаря занимающим всю наклонную стену окнам, и отделанное деревом с инкрустацией.

Туда мы с Грейгом и прошли, оставив свиту в салоне

— «Дневной кабинет»! Я постарался максимально точно воспроизвести антураж салона сэра Горацио Нельсона на «Виктории», — похвастался Грейг, нисколько не улавливая двусмысленности сказанного.

Что ж тут поделаешь? Моряки продолжают пребывать в счастливом заблуждении, что Петербург и Лондон связывают крепкие союзнические отношения.

Посредине кабинета стоял круглый стол и четыре самых обычных стула. Столешница, другие столики и подоконники были завалены бумагами, картами, толстыми книгами, подзорными трубами и навигационными приборами. Здесь явно работали, а не отдыхали, и мне это нравилось.

А еще и адмиральский салон, и корабль в целом обладал одним преимуществом, которое выгодно отличало его от любого строения на берегу. Здесь не было вездесущей пыли. Той прилипчивой пыли, из-за которой мне приходилось постоянно менять наряды. Как вышел из «дворца» в конно-егерском мундире, так в нем и остался.

— Присаживайтесь, Ваше Величество, — любезно предложил Грейг.

Он водрузил на стол толстенную пачку огромных чертежей.

— Сколько здесь? — пораженно спросил я.

— 47 листов. Полный план защиты Севастополя с суши.

— Однако!

Я принялся листать бумаги и с огромным удивлением обнаружил, что мне знакомы линии предлагавшихся укреплений. Они в общих чертах совпадали с теми, которые появятся в Севастополе как вынужденный результат практических изысканий защитников города на местности. Интересно, видел ли Тотлебен эти чертежи? Или они по недостатку средств оказались столь опрометчиво забыты? Деньги! Иного объяснения я не видел.

— Блестящая работа, Алексей Самуилович! — не мог не признать. — Но, быть может, эти планы и не понадобятся? — я подмигнул ему, вызвав прилив краски к щекам. — Если выгорит то, о чем мы с вами говорили.

Он послушно кивнул.

Действительно, куда практичнее бросить все силы на укрепления устья Босфора, если оно нам покориться. Если…

— Пойдем пить чай, — предложил я, вставая.

Мы вернулись в салон.

Вестовые быстро накрыли стол. Водрузили на него самовар.

Флотский чай оказался так себе. Наверняка, контрабандный, из Турции. Наверное, по этой причине все морские офицеры тут же добавили в него капельку рома.

Я отказался.

Пока чаевничали и вели ничего не значащую светскую беседу, некстати в голове всплыл разжалованный офицер. Что-то я упустил в это истории. Что-то важное, раз мысли продолжали к ней возвращаться.

Что?

Разжалование за пьянство, Черноморский флот на втором месте после Балтийского…

Все не то.

И тут я вспомнил. Евреи-ростовщики! Ну, конечно, вот же ответ!

Эту историю мне подарила память Николая I. Случилась она в начале 1830-х, когда ему доложили, что практически все обер-офицеры в Севастополе оказались в должниках у местных евреев. Причем, не имея возможности рассчитаться даже по процентам. Долговая яма оказалась настолько глубока, что кто-то кончал жизнь самоубийством, а кто-то забил на службу.

Флот в руках еврейских ростовщиков?

Николай решил вопрос быстро и жестко: приказал всех евреев выселить из Севастополя в 24 часа и запретить возвращаться обратно под страхом отправки на каторгу. Без какой-либо компенсации.

Несправедливо? Понятно, что молодые офицеры были в восторге и превозносили императора. Но какой им подали пример!

Сходная, кстати, история, только куда в больших размерах, случилась в Париже, когда там стоял русский экспедиционный корпус после изгнания Наполеона. Русские офицеры вдарились в загул, продулись в карты в Пале-Рояле и потратили кучу денег на «звенящие добродетели», то есть на жриц любви. Весь этот праздник прошел в кредит, выдававшийся банкирами «оккупантам» по первому требованию, — на сумасшедшую сумму в полтора миллиона рублей. И ее погасил из собственного кармана нынешний наместник Новороссии, а тогда командир корпуса граф Воронцов.

— Алексей Самуилович, что вы знаете о действиях еврейских ростовщиков в Севастополе? — спросил я Грейга, внимательно отслеживая его реакцию.

Вице-адмирала мой вопрос застал врасплох. Он, похоже, вообще болезненно воспринимал любые упоминания евреев. Наверняка, из-за прелестной Юлии.

— Я слышал, что они потихоньку выживают греков с этого рынка, — осторожно ответил Грейг, покосившись на Патаниоти и Сальти, сидевших с каменными лицами.

— То есть раньше ростовщичеством занимались греки, а теперь им на смену пришли евреи?

— Что-то вроде того.

— И надо понимать, что проценты у первых были куда меньше, чем у вторых?

Грейг пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. В его микрокосмосе не было места микрозаймам и вытекающим из них последствиям.

— Ты напрасно считаешь эту ситуацию пустячком. Когда твои офицеры окажутся в долгах, как в шелках, тебе станет не до смеха.

— Истинная правда, государь, — ожил дремавший в кресле капитан «Императора Франца» Снаксарев. — У меня мичманы и лейтенанты который день на берег не сходят, от кредиторов прячутся.

Я прихлопнул ладонью по столешнице, заставив подпрыгнуть чашки в блюдцах.

— В общем, так: всем евреям немедленно покинуть Севастополь, а долги офицеров, благо они еще не столь велики, я погашу из собственных средств. Волконский, распорядись.

Все оторопело на меня смотрели, не зная, как реагировать. Полный разрыв шаблона. Александр в еврейском вопросе скорее демонстрировал либерализм, чем шовинизм. А тут выселение.

Еще и подачка офицерам. Сумма-то могла вылезти немаленькой.

Насчет ее размеров я тешил себя иллюзией, что долговая удавка еще не успела сильно сжаться. Так что бил на опережение.

Почему так резко? А как по-другому? У нас война на носу.

Это не барские замашки Воронцова, решившего проявить благородство там, где можно было все решить намеком на контрибуцию. Вполне, между прочем, справедливую, с учетом того зла, которые принесли оккупанты России в 1812 году.

Вспомнить хотя бы фальшивки Наполеона, которыми так запрудили Отечество, что до сих пор находят. Если бы ими граф рассчитался, я бы ему аплодировал. А он наследственное имение продал. Чего, спрашивается, добился?