Оружейникъ. Дилогия (СИ) - Володин Григорий Григорьевич
Два месяца ствольщики пилили крюки, потому что колодочник Никанор стоял на своём: мол, его колодки сделаны правильно. Теперь им предстояло поверить тому же человеку, который всё это время заставлял их исправлять собственную ошибку.
Для Никанора новая железка станет мерой. Для ствольщика — всё то же слово Никанора, только теперь сделанное из железа. Значит, они заведут собственную. А две мерки, снятые с одного бельгийца разными людьми, почти наверняка разойдутся. Тогда всё начнётся сначала.
Я поднял кувалду. Аким указал место ударом ручника, и я опустил кувалду точно следом.
В четверг я снова оказался на отвале. Сенька сидел на гребне кучи, будто это место принадлежало ему по праву. Увидев меня, спустился ниже, но навстречу не пошёл.
— Слыхал кое-чего, — сообщил он весело.
— От кого?
— Ложевщик голутвинский, с вашей улицы, у колодца сказывал, — начал Сенька. — Никанор всему двору толкует: от щитка мерить надо. Будто сам додумался. И мерку новую завёл.
Я поднял с земли обрезок, посмотрел и бросил обратно.
— А ствольщики что-нибудь говорили?
— Говорят, не берут, — ответил Сенька. — Старик ихний молчит, только крюки пилить больше не даёт.
Я выдохнул от облегчения. Значит, сошлось. Даже лучше, чем могло. Никанор считал мной найденную причину своей. А человек собственный вывод защищает куда упорнее чужого. Но общей для ложевщиков и ствольщиков эта мерка так и не стала.
Сенька покопался в куче и протянул мне обломок напильника:
— Этот третий будет.
Я взял его.
— Помню, — ответил я. — Заработаю — рассчитаюсь за все три.
Теперь я был должен Сеньке за три обломка. Зато железа, из которого можно было сделать мерки, становилось больше.
Следующие ночи я снова проводил у Акима. За уголь договорились просто: днём я отрабатывал его кувалдой, ночью мог жечь столько, сколько требовалось для своего железа. Если переберу — останусь должен.
Из найденного металла я вывел две заготовки. Не готовые меры, а пока только пару, сделанную с одного образца. Первая должна была проверять колодку — расстояние от опорной поверхности оси до щитка. Вторая — стволы, от опоры крюка до казённого среза. Металл я оставил с припуском и не калил. Окончательно довести обе можно было только по тому самому льежскому ружью, которое висело у Голутвина на стене. Калить раньше означало самому себе добавить работы.
В прежней жизни оснастку для опытной партии заказывали ещё до того, как под чертежом появлялась последняя подпись. Иначе сама партия могла ждать калибров дольше, чем её делали. Ставка была простой: если Голутвин не позовёт, пропадут обломок напильника и три ночи труда. Если позовёт, готовые заготовки сберегут несколько дней — а перед Петровым днём время стоило дороже железа.
Аким выгреб полосу из горна, бросил её на наковальню и кивнул на мои заготовки.
— Это для кого? — спросил кузнец.
— Для Голутвина, — ответил я.
— Он тебя ещё не позвал, а ты уже третью ночь над ними сидишь, — заметил Аким. — Ради одной партии столько возни?
— Позовёт, — уверенно сказал я. — Первая партия покажет, что мерки работают. Зато следующую с ними уже не придётся исправлять.
— Ты сперва до первой доберись, — проворчал Аким и подбросил угля в горн. — И помни: уголь мой.
— За уголь отработаю, — пообещал я.
Спорить с Акимом я не стал. Для одного заказа он был прав: хороший мастер и сам помнит, как грел металл, как вёл напильник и где остановился. Но когда одинаковые детали делают десятки людей, на память и руку каждого уже не положишься. Нужны одна мера и один порядок работы — тогда результат перестаёт зависеть от того, кому досталась заготовка.
Я снова взялся за напильник. Найти причину брака было мало — от этого ружья сами не сходились. Нужна была не мерка Никанора и не мерка ствольщиков, а одна мера для обоих цехов. Снять её следовало с бельгийского ружья при тех и других, чтобы каждый своими глазами увидел: размер один.
С готовой партией было сложнее. Колодки и стволы уже различались, а переделывать две дюжины заново времени не хватит. Значит, сначала разложить их по одной мере: короткие отдельно, средние отдельно, длинные отдельно. Близкие размеры свести между собой. Где пары не найдётся — ставить ось толще или наделывать крюк, но опять не на глаз, а по той же мере. В прежней жизни это называлось селективной сборкой.
Я усмехнулся, вспомнив государев смотр двадцать шестого года, о котором рассказывал Шабров. Там я сам подозревал именно подбор. Только разница была существенной. Там подбор, если он действительно был, прятали и выдавали за сменяемость. Здесь кучки будут лежать перед мастерами открыто. Никто не станет утверждать, что любой ствол после этого подойдёт к любой колодке. Это был ремонт, а не показ.
Аким подбросил в горн ещё угля и покосился на меня.
— На сегодня свою долю уже выжег, — напомнил кузнец. — Этот уголь пойдёт в долг.
— Значит, в долг, — ответил я. — Отработаю.
На пятый вечер я вернулся от Акима далеко за полночь. В доме было тихо. Я прикрыл за собой дверь, стараясь не стукнуть щеколдой, и только тогда заметил пустой гвоздь возле косяка. Праздничного платка Пелагеи на нём не было. Спрашивать, куда он делся, не требовалось. На столе стоял небольшой мешочек с мукой. Вчера его там не было. Я снял сапоги и уже собирался пройти к своему месту, когда возле печи что-то зашуршало.
— Ты чего не спишь? — спросил я сестрёнку.
Дуня подняла голову. Она сидела на лавке, поджав ноги.
— Тебя ждала, — ответила Дуня.
— Зачем? — спросил я.
Вместо ответа она спустила ноги на пол, нагнулась и полезла рукой под лавку. Через несколько секунд вытащила оттуда завёрнутый в тряпицу ломоть хлеба.
— Это тебе, — сказала Дуня. — От своей доли оставила.
Я посмотрел сначала на хлеб, потом на неё. Когда я впервые оказался в этом доме, Дуня прятала хлеб при каждом стуке в дверь. Быстро, привычно, даже не задумываясь. Тогда спрятанное означало, что завтра будет что есть. Теперь она прятала его для меня. Я взял ломоть, а Дуня сразу отпустила и снова забралась на лавку.
Хлеб был небольшой. Делить там особенно нечего, но я разломил его пополам, посмотрел на куски и протянул ей побольше.
— Пополам, — сказал я.
— Я уже ела, — возразила Дуня.
— Значит, поешь ещё, — ответил я.
Она не взяла хлеб:
— Это я тебе оставляла.
— А теперь половина твоя, — мягко настоял я.
Дуня посмотрела на кусок, потом на меня. На её лице появилось настороженно выражение, словно ждала, что за этот кусок я потребую что-нибудь взамен. Я ничего не сказал, только протянул его ближе.
Наконец она забрала хлеб и откусила. Я сел напротив. За сорок лет я привык заранее учитывать всё: материал, сроки, людей, запас прочности. На испытаниях в расчёт шла даже погода. Но девочки, которая дождётся меня за полночь и оставит часть своего хлеба, ни в одном моём расчёте не было. Доев свою половину, я запил её водой и лёг.
Сон никак не шёл. Через несколько минут я поднялся, снова натянул сапоги и вышел наружу. Ночь была холоднее предыдущей. Я дошёл до Упы и остановился на мосту. Внизу чернела вода, за рекой лежал город. Где-то там был двор Голутвина, контора, льежское ружьё на стене и московские ящики. Можно было утром просто прийти туда и сказать: пишите меня как хотите. Работа появится сразу. Жалованье тоже. Через несколько дней на столе будет больше хлеба. Платок Пелагеи вернётся на гвоздь. К октябрю долг Сушкову исчезнет.
Я упёрся ладонями в холодные перила. Неприятный вывод не становился ошибочным лишь потому, что мне хотелось другого. Оставалось проверить все допущения по пунктам — один за другим.
Итак, Никанор понял, откуда надо снимать размер, и сделал свою мерку. Ствольщики её не приняли. Это уже было не предположение — Сенька принёс подтверждение. Значит, два цеха продолжали работать с разной мерой.
Срок поставки тоже никуда не делся. К Петрову дню ружья требовалось не только исправить, но и отправить туда, где их ждал покупатель. Каждый потерянный день уменьшал запас времени Голутвина.
Похожие книги на "Оружейникъ. Дилогия (СИ)", Володин Григорий Григорьевич
Володин Григорий Григорьевич читать все книги автора по порядку
Володин Григорий Григорьевич - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.