Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

— Ушел, сука! — взревел Панкратов.

— Не зевай! — крикнул я. — За домом еще один!

Из–за угла снова пальнули из пистолета.

Зимин, стоящий за исхлестанной пулями «полуторкой», поднял руку.

— Прекратить огонь! — крикнул он. — Живым брать!

Я добежал до него, прижался рядом к кабине и быстро огляделся.

Пыль. Солнце. Дымки с летних кухонь. Ни одного местного на улице. Попрятались.

Два диверсанта лежали поблизости. Оба — точно мертвы, с такими ранами не живут.

Один ушел на «Эмке».

За домом, как минимум, еще один.

И тот странный тип на крыльце — так и стоит, покачиваясь. Но не стреляет, что уже хорошо.

«Опель» красовался свежими отметинами от пуль. Панкратов стоял в кузове, возвышаясь над кабиной, не убирая рук с пулемета. Лицо у него было злое, красное от жары и напряжения.

Я уже собирался рвануть к крыльцу, чтобы разобраться с непонятным мужиком, когда из–за дома донёсся крик.

— Сдаюсь! Бросаю оружие! Не стреляйте! — голос был незнакомый.

Зимин мгновенно обернулся и махнул мне рукой.

— Вовка, со мной!

Мы перемахнули штакетник и влетели во двор.

За углом дома нам открылась «картина маслом»: Гаврилюк и Круглов прижали человека в советской форме к стене сарая. Он стоял на коленях, подняв руки. Рядом лежал пистолет — «Вальтер Р38». Фуражка с васильковым верхом слетела, открыв коротко стриженую голову. Лицо было в крови. Судя по рассеченной скуле, кто–то из парней успел приложить его прикладом.

— Не стреляйте! — повторил диверсант на чистом русском языке. — Сдаюсь!

— Ишь ты… — удивился Гаврилюк. — Он еще и по–нашему балакает.

Зимин подошёл вплотную.

— Кто такой?

Пленник сглотнул. Глаза бегали, но он быстро взял себя в руки. Даже попытался выпрямиться.

— Сержант государственной безопасности Рябов.

— Врёшь, сволочь, — с ненавистью сказал Зимин и ударил самозванца сапогом в живот.

Диверсант охнул и согнулся.

— Я не вру! — прошипел он. — Я сотрудник НКВД. Вы совершили нападение на представителей государственной безопасности. Вы за это ответите! Немедленно назовите часть, звание и фамилию командира.

— Ого, он нам еще и угрожает, — усмехнулся сержант и посмотрел на меня. — Вовка, обыщи его!

Я схватил «Рябова» за воротник, рывком приподнял и поставил к стенке сарая, ткнув мордой в доски. Обшарил карманы. В них обнаружились пустой магазин к пистолету, складной нож, немецкая зажигалка, маленький плоский компас, немецкий индивидуальный перевязочный пакет, несколько девятимиллиметровых патронов и знакомая серо–зеленая книжечка.

Я раскрыл «Зольдбух».

— Унтер–офицер Франц Гашке, полк «Бранденбург–800», — сказал я, показывая удостоверение Зимину.

Пленный обернулся и зло посмотрел на меня.

— Ну что, «сотрудник государственной безопасности», поговорим по душам? — с издевкой произнес Зимин.

Пленный побледнел еще сильнее. Но упрямо ответил:

— Это всё мне подбросили! Провокация.

Зимин посмотрел на него с каким–то энтомологическим интересом — так смотрят на редкого паука.

— Подбросили, говоришь? Когда? Пока ты по нашим палил?

Сзади послышались шаги. Подошёл Кулешов. Лицо у него было мрачное.

— Товарищ сержант… — негромко окликнул он.

— Что ещё? — не поворачиваясь, резко спросил Зимин.

Кулешов указал в сторону крыльца.

— Сами посмотрите!

Мы вернулись к входу в дом. И я с ужасом увидел, что «странный человек», в которого я всадил две очереди — вовсе не пособник диверсантов. А их жертва — он был повешен. Веревка перекинута через стропило козырька, голова вздернута, лицо искажено мукой, ноги едва касались пола крыльца, пиджак распахнут, на груди — россыпь пулевых отверстий. Но крови почти нет — значит, когда я по нему палил, он уже был мертв.

— И вот еще, — сказал Кулешов, протягивая измятый листок бумаги. — У него на лацкане был приколот.

Зимин развернул бумажку и несколько секунд читал молча. Потом грязно и заковыристо выругался.

— Что там? — спросил я.

Сержант протянул лист мне. Корявыми печатными буквами там было написано по–русски: «Так будет с каждой краснопузой сволочью».

— Убью гада! — скрежетнув зубами, пробормотал сержант и рванул во двор.

— Стой, Зима! — я схватил командира за рукав. — Пришибить мы его всегда успеем! Сначала нужно допросить.

Сержант медленно вернулся к немцу, несколько секунд смотрел на него и вдруг без прилюдий всадил ему кулак в печень. Гашке рухнул на землю. Сержант несколько раз добавил ему сапогом по ребрам. Впрочем, не особо усердствуя — явно просто запугивая, а не желая покалечить.

— Значит так, мразь. Сейчас ты будешь отвечать. Быстро. Честно. Без игр. Понял, урод?

Пленный молчал.

Зимин присел перед ним на корточки.

— Смотри на меня, тварь. Я сегодня уже хоронил своих. И вчера хоронил. И позавчера. У меня настроение плохое. Очень плохое. Ты десять минут назад убил моего друга, Витьку. Хочешь, я похороню тебя вместе с ним? Живьем?

— Вы не имеете право! Я военнопленный! — сказал Гашке после паузы. — Унтер–офицер специального полка.

— Ты никто и звать тебя никак! — не выдержал Круглов и тоже пнул сапогом наглого фашиста.

— Тебя здесь никто и никогда не найдет, — добавил я. — Как в одной нашей песне поется — и никто не узнает, где могилка твоя. А умирать ты будешь долго. Я слышал, что при таком способе «похорон» человек может до трех дней под землей пролежать. Рядом с разлагающимся трупом. Могильные черви начинают потихоньку живую плоть пробовать… Бр–рр…

Я непроизвольно дернул плечами от брезгливости, слишком ярко представив себе придуманную картинку.

Гашке, видимо, тоже представил себе это в ярких красках, потому что буквально завопил:

— Я всё скажу!

— Очень хорошо, — медленно и тихо произнес Зимин. — Ты из группы Янкаускаса?

— Да, — уныло кивнул Гашке.

— Значит, группа Янкаускаса. Сколько вас было?

Пленный молчал еще несколько секунд. Потом выдохнул:

— Первоначально шесть.

— Первоначально? — удивился Зимин.

— Один убит вчера днем. Один был ранен. Потом умер.

— Значит, это вы, — сказал Зимин совсем тихо. — Наших на стоянке положили. Завьялова сожгли. Ступина ножом. Андрея Седых искалечили.

Пленный отвел взгляд.

— А семью вы зачем перебили вчера вечером? — спросил Зимин.

Пленный опустил глаза.

— Какую семью?

— Не придуривайся, — сказал я. — Шесть человек на трех телегах. А потом старика на хуторе. Это ваша работа?

Гашке молчал.

Зимин медленно вышел со двора на улицу. Окинул взглядом дома. Вернулся и снова пару раз от души врезал немцу ногой.

— А в этой деревне вы что делали? Зачем мужика повесили? Еще и цидульку накорябали про краснопузую сволочь!

Пленный дернулся всем телом и сквозь стиснутые зубы пробормотал:

— Мы ждали связного из города. А председатель сельсовета… Сначала он нас в дом пригласил, накормил, а потом вдруг как–то понял, что мы не русские. Облаял нас матерно. Янкаускас разозлился и велел его повесить.

— Какого связного вы ждали? — насторожился я.

— Из Пинска. В форме милиционера. Он должен был сообщить о… нескольких целях.

— Дождались? — уточнил Зимин.

— Нет, — уныло ответил Гашке.

— А «полуторка» у ручья? Ваша работа? — спросил я.

— У нас топливо заканчивалось, — сказал немец, словно это могло служить оправданием.

— Кто сбежал на «Эмке»? — спросил сержант.

— Янкаускас, — ответил Гашке и сплюнул прямо перед собой.

— Куда он мог направиться? — спросил я.

— Не знаю, — Гашке закрыл глаза.

Я наклонился ближе.

— Франц, не надо дурить. Ты уже начал говорить. Говори до конца. Куда он поехал? В Пинск?

— Вряд ли, в одиночку он туда не сунется, — печально вздохнул немец. — Я не знаю точно.

— Тогда скажи неточно! — мрачно усмехнулся Зимин.

Немец открыл глаза и вдруг четко доложил:

— У нас есть запасная точка. Заброшенная мельница возле урочища Черный Луг. Южнее дороги. Километров семь отсюда. Там есть закладка. Топливо, одежда, оружие, патроны.