Партизан. Партизанская зона (СИ) - Муха Руслан

Белый прищурился, разглядывая сжавшегося Войцеха.

— Поляк, значит… — командир задумчиво потер небритый подбородок. — Это очень кстати, Степан. Людей у нас сейчас очень не хватает, каждый ствол на счету. Если он правду говорит, это может быть серьезное пополнение.

Он повернулся к Игнату и велел:

— Передай его моим ребятам. Пусть свяжут покрепче, к сосне вон привяжут и часового приставят. Глаз с него не спускать!

Затем Белый обернулся и зычно окликнул кого-то из своих бойцов:

— Григорий! А ну, сбегай за особистом, найди его живо. Пусть с этой птицей поработает. — И, повернувшись ко мне, он добавил: — Человек Лебедева здесь. Он с такими кадрами как раз разговаривать умеет, быстро всю дурь вытрясет и узнает, где там правда, а где сопли.

Когда Игнат увел пленного, Белый подошел ближе. Затушил окурок о каблук сапога и как-то непривычно мягко посмотрел на меня.

— Ты знаешь, Степан… Мы сегодня ночью радиограмму получили с Большой земли. Этот особист и принес весточку.

Я подобрался, по привычке уже ожидая очередных плохих новостей.

— Детей, которых мы из Красного Берега вывели… — Белый сделал паузу. — Переправили их. Живы они и теперь в безопасности. Сейчас уже в глубоком тылу, в эвакуации. Мне из штаба передали благодарность. Тобой там тоже очень довольны.

Я медленно выдохнул. Где-то там, за линией фронта, эти напуганные пацанята и девчонки будут просто жить. Столько маленьких жизней спасено в этой реальности. Ради одного этого стоило месить здесь кровавую грязь.

— Мы их всех вместе вытащили, командир, — ответил я.

— Если б ты меня тогда не дожал, не спасли бы, — Белый положил тяжелую руку мне на плечо. — Многие из них уже начали новую жизнь. Я хотел, чтобы ты это знал. И это… знаешь, хоть как-то оправдывает то, что я в той операции половину своих парней в землю положил.

Его голос дрогнул, прозвучав глухо и надтреснуто. По помрачневшему лицу командира было видно, что эта страшная цена до сих пор не дает ему покоя, и он тяжело горюет по каждому погибшему бойцу.

Я только кивнул. Слова здесь были не нужны.

Белый убрал руку. Мягкость из его взгляда исчезла без следа, уступив место привычной жесткости. Он оглянулся, проверяя, не греет ли кто уши, и шагнул ко мне вплотную.

— Но у меня тут тоже не все гладко. И то, что ты рассказал про засаду в Малиннике, только подтверждает мои опасения. Думаю, тебе уже доложили, что накрыли наш тайник у Горелого пня. Мои ребята еле ноги унесли. Кто-то сливает информацию, Степан. Немцы бьют слишком точно. У нас завелась крыса. И сдается мне, пришла она вместе с тобой.

Он сурово уставился на меня. Я подобрался, мигом забыв про ноющую ногу. Встретил тяжелый взгляд командира в упор.

— Обоснуй. У меня половина людей — пацаны да девчонки, которых мы из Красного Берега вытащили. Они в том лагере ад прошли. Какой им резон нас сдавать?

— Резон всегда найдется. Страх, например, — жестко отрезал Белый, нависая надо мной. — Жить всем хочется. Немцам ничего не стоит припугнуть кого-то из малолеток расстрелом матери или сестер, что в деревнях остались. Вот кто-то и сломался. Да и абвер не дремлет — они могли легко затесать в толпу беженцев своего шпика, а ты и уши развесил. А факты простые: до вашего появления у нас тайники не горели и егеря в засадах не сидели! Ты за каждого своего головой поручишься?

— А ты за своих? — я не отвел взгляда, отвечая стальным тоном и с трудом выпрямляясь, опираясь на здоровую ногу, чтобы не смотреть на него снизу вверх. — Раз пошел такой разговор, присмотрись-ка к своему Филиппку. Крутится, вынюхивает, ведет себя так, словно крыса, а не партизан. За Малинник он тоже спрашивал.

Белый потемнел лицом, скулы нервно дернулись.

— Ты на моих людей собак не вешай. Филиппок со мной с первых дней, он еще под Минском немцев бил, когда ты…

— Это сейчас не имеет значения, — жестко перебил я, не собираясь сдавать назад. — Я говорю то, что есть. Кто-то сливает информацию. И если мы сейчас начнем друг с другом грызться и выгораживать «своих», нас тут всех по одному передушат.

Мы несколько секунд сверлили друг друга тяжелыми, полными обоюдного недоверия взглядами. Наконец, Белый глухо рыкнул, шумно выдохнул и отступил на шаг.

— Ладно, — он резко рубанул ладонью воздух. — Остынь. Будем смотреть в оба. За своими я сам пригляжу, а ты со своих глаз не спускай. И новых надо всех тщательно пробивать. Никаких лишних разговоров. Пока есть время, будем закрепляться здесь. Немцы в болота сунуться побоятся, техника здесь не пройдет. Начинаем обустраивать мирную жизнь, советскую впасть восстанавливать на нашей земле. Дозоры на все подходы, секреты по периметру. Будем жить и бить их отсюда.

Он посмотрел на мою пропитанную кровью штанину.

— А теперь давай к Марии дуй. Пусть обработает как следует. Ты мне нужен живым и на двух ногах. Выпол…

Он не договорил.

Со стороны лесной тропы, ведущей вглубь острова, вдруг послышался шум. Затрещали ветки, раздались тревожные, сбивчивые голоса наших дозорных.

Я резко обернулся. Из зарослей, тяжело ступая по вязкой земле, выходили остатки нашего отряда и последняя группа с беженцами. Измученные, оборванные. Впереди шла Роза — лицо белее мела, в глазах застыла жуткая смесь паники и безнадежности.

Сердце ухнуло куда-то под ребра. Холодная волна прокатилась по спине. Я начал лихорадочно выискивать в толпе знакомый силуэт.

И увидел ее.

Двое партизан тащили на импровизированных носилках из плащ-палатки и жердей обмякшее тело. Запрокинутая голова, разметавшиеся по грязному брезенту коротко обрезанные темные волосы, безвольно свесившаяся смуглая рука.

Лиза.

В глазах у меня резко помутнело. Боль в ноге куда-то исчезла, напрочь стертая диким выбросом адреналина. Забыв про рану, про Белого и недавний спор, я рванул вперед. Спешно перебирая костылем я бросился к носилкам, тяжело хромая и оступаясь, видя перед собой только ее бледное, безжизненное лицо.

Глава 12

Партизанская зона

7 июня 1942 года

Гимнастерка на ее груди и плече была насквозь пропитана чем-то страшным. Рана после двухдневного тяжелого перехода воспалилась, и теперь вокруг бурого пятна запекшейся крови расползались влажные желтоватые разводы начавшегося заражения. Сама она казалась такой маленькой, пугающе хрупкой, словно надломленная веточка. Черты лица страшно заострились, впали, а кожа стала мертвенно-восковой, будто в ней не осталось ни кровинки. Абсолютная, пугающая неподвижность.

Первой мыслью, резанувшей по оголенным нервам, было жестокое и безнадежное: «Она мертва».

Я рухнул на колени рядом с носилками, выронив костыль. Внутри все заледенело, но в следующую секунду Лиза тяжело и надсадно вздохнула. Ее губы, потрескавшиеся и запекшиеся от жара, чуть дрогнули. Жива! Меня аж качнуло от внезапного, захлестнувшего с головой облегчения. Не помня себя, я схватил ее горячую ладонь, сжал в своих пальцах. Девушку била мелкая дрожь.

— Лиза… Лиза! — хрипло позвал я.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стояла Роза. Девушку саму колотило, она размазывала по конопатому лицу грязные слезы и сбивчиво, захлебываясь, пыталась объяснить:

— Мы шли… два дня по этим болотам, без привалов почти. А она вчера оступилась, упала неудачно. Рана открылась, кровь пошла. Мы пытались перевязать… как могли, но к ночи жар начался… Она идти сама уже не могла, бредила всю дорогу. Мы ее несли… Командир, она же… Она ведь не умрет, да?

— Даже думать об этом не смей, — категорично отчеканил я. — Не умрет. Она сильная, она выкарабкается.

Роза вздрогнула от моего резкого тона, сжалась и виновато потупила взгляд. Ее грязные пальцы нервно скомкали край рубахи. Меня тут же кольнуло отрезвляющим пониманием: перегнул. Сорвался на девчонку от собственного бессильного страха. В чем она-то виновата? Они и так сделали невозможное — на себе ее по болотам вытащили. Я хотел сказать хоть что-то ободряющее, сгладить свою грубость, но не смог. Горло сдавило так, что стало не продохнуть.