– Что вам, Крюгер?
– Разрешите отлучиться вниз. Я хотел бы поприветствовать своего старого знакомого.
– Какого ещё знакомого?
– Ганса Мюллера, герр оберст. Того, которого называют Мясником. Утром, когда господин майор докладывал вам о его прибытии, я услышал имя. Мы вместе начинали службу. Он гамбуржец, и я гамбуржец, а в тридцать девятом весь наш призыв прошёл через один запасной батальон. Потом нас развело. Меня в канцелярию, его… – Крюгер помедлил. – Его по другой части. Мне бы хотелось пожать ему руку.
Лангенау глядел на него с лёгким недоумением. Придраться к работе Крюгера было невозможно. Голоса на него Лангенау не повышал ни разу, злиться на него было не за что, и оттого весь начальственный гнев доставался Шмидту. Но вот теперь то, что Крюгер решил заговорить, да ещё сам просился куда‑то из кабинета, почему‑то раздражало.
Нет, с нервами надо что‑то делать. Ни к чёрту нервы, и если он не закончит со Сталинградом в ближайшие же недели…
– Валяйте, – сказал Лангенау и откинулся в кресле.
Гауптман Крюгер одёрнул мундир, поправил маленькие круглые очки и вышел из кабинета непривычно скорым шагом.
* * *
А в цоколе тем временем распахнулась дверь камеры.
Майор Шмидт, простоявший в коридоре битых полчаса, обернулся на лязг, ища Мюллера взглядом в темной глубине. Но тот уже стоял в проеме – китель снят и висит на локте, рукава рубахи закатаны по локоть, лоб в испарине, а на руках тонкие резиновые перчатки, потемневшие от крови на кончиках пальцев.
– Я закончил, – сказал он и, сняв перчатки, постучал пальцем себе по виску. – Все сведения здесь. Он рассказал всё. Подробности изложу в рапорте, наверху, не в этом же подвале нам говорить о деле.
– А… этот? – Шмидт кивнул за его плечо.
– А этот оказался слабее, чем выглядел. – Фельдфебель стянул вторую перчатку. – Не выдержал третьего сеанса. Сердце. Бывает и с крепкими, майор. Он мёртв.
Шмидт шагнул к проёму и заглянул внутрь.
На соломе, в свете электрического фонаря, лежал на боку пленный русский. Руки его были связаны, лицо сплошь покрывали тёмные потёки и, судя по всему, порезы, а под щекой набралась небольшая лужица крови. Кровь была и возле порога. Русский не шевелился.
– Быстро вы управились, – проговорил он, и в голосе его смешались уважение и лёгкая оторопь. – Я стоял за дверью и не слышал даже криков.
– Я использовал кляп, майор, – с пренебрежением произнёс тот. – Я, знаете ли, сам не выношу громких звуков. Крик утомляет слух и мешает работать.
Майор вошёл в камеру, стараясь не ступить в кровь, и взгляд его упал на раскрытый чемодан у стены. Он стоял на снарядном ящике, развёрнутый, и внутри, в гнёздах, тускло поблёскивал инструмент.
– А это что у вас? – Шмидт указал подбородком на два белых комка в маленьком отделении.
– Вата для ушей. Я же сказал: не выношу крика.
– А это? – Майора, к его собственному стыду, разбирало любопытство, и остановиться уже не мог.
– Иглы. Набор, по номерам, от самой тонкой. Начинают всегда с тонкой. Вопрос обычно один: холодную иглу или прогретую на горелке. Многие, представьте, просят прогретую. Раскалённая жжёт сильнее, зато выжигает нерв, и палец потом немеет. Холодная милосерднее с виду, а работает дольше.
Шмидт слушал, и на лице его отвращение боролось с любопытством.
– Рапорт напишете сегодня же, наверху, – сказал он, возвращая себе майорский тон. – Смерть должен засвидетельствовать медик, таков порядок. И тело я прикажу закопать.
И совсем не ожидал, что Мюллер остановит его, подняв даже ладонь.
– Ни в коем случае. Тело мы вывесим на обозрение у комендатуры, есть способы придать ему более устрашающий вид, только его нужно вынести наружу, тут для меня не хватает освещения. Зрение у меня слабовато.
– Вы что же, ещё уродуете трупы?
– Есть несколько способов, – ровно сказал фельдфебель. – Мои собственные методы.
Майор, сдержав гримасу, счёл за благо не уточнять, что за методы – всё‑таки зря он дал волю своему любопытству, вполне хватало и того, о чём Мюллер порассказал на подходе сюда. Он выглянул в коридор и приказал часовым принести носилки и позвать санитара для засвидетельствования смерти. Часовые ушли, и цоколь опустел.
– Санитар тут лишний, – заметил приезжий, закрывая чемодан. – Смерть я констатировал сам, у меня богатая практика.
– Порядок есть порядок, фельдфебель. После вчерашней попытки побега я в этом подвале не верю даже покойникам.
На это приглашённый специалист лишь чуть пожал плечами и взял чемодан в руку. Спорить он не стал, каждая минута до прихода санитара стоила теперь дороже золота.
Шаги в коридоре послышались через минуту. Санитар так быстро не мог прийти.
В дверь камеры заглянули.
На пороге стоял гауптман Крюгер: маленькие круглые очки, зализанная на пробор чёлка, свежий подворотничок.
– О, – хмыкнул Шмидт. – Какие люди. Личный адъютант герра оберста посетил наш подвал.
Крюгера майор давно не жаловал. Пока Шмидт месил грязь на передовой, лазил по окопам и получал от полковника за всё подряд, этот сидел в чистом кабинете, бок о бок с Лангенау, перебирал бумажки, и голоса на него не повышали ни разу. Штабной червь с вечным платочком. Вот и сейчас: Крюгер глянул на тело в крови, брезгливо сморщился, выдернул из кармана белый платок и прижал к носу.
– Вы очень кстати, гауптман, – с удовольствием сказал Шмидт. – Поможете вынести тело.
– У меня нет времени. – Голос Крюгера из‑под платка прозвучал глухо. – Я спустился по другому поводу. Мне нужно увидеть Ганса Мюллера. Мы с ним старые знакомые, господин майор.
Он говорил, круглые очки его блестели, и весь он, штабной и застёгнутый, преодолевая брезгливость, подался вперёд. И в камере настала тишина.
Фельдфебель стоял спиной ко входу, неторопливо поставив чемодан на пол. Шмидт перевёл взгляд с адъютанта на фельдфебеля, и губы его расползлись в ухмылке. Наконец‑то и штабному чистюле выпало понюхать крови, а заодно сесть в лужу.
– Вы что, гауптман, ослепли? – уставился на него майор с удивлением. – Он же перед вами…
Глава 10
Но на оскорбления гауптман не отреагировал, только поправил очки над рукой с платком.
– Это не Мюллер, – проговорил Крюгер и кивнул на человека у чемодана. – Это не он.
Ухмылка сползла с лица Шмидта. Рука его легла на кобуру, но расстегнуть клапан он не спешил, ведь сказанное было слишком дико, чтобы поверить сразу.
– Похоже, старый друг вас не узнаёт, фельдфебель, – растерянно сказал майор. – Или вы так изменились за десять лет? Что здесь, черт возьми, происходит?
Человек у чемодана медленно повернулся. Он улыбался, и правая рука его была опущена вдоль бедра, за складку галифе.
– А мы разве знакомы, гауптман? – спросил он, разглядывая Крюгера с делано вежливым любопытством. – Вас я точно вижу впервые.
– Вот именно! – Голос Крюгера вдруг сорвался на высокую ноту, всегда флегматичный адъютант вдруг вышел из себя. Потому что всё понял, и ужас объял его. – Впервые! А вот с Гансом Мюллером мы…
Договорить он не успел.
Грянул выстрел. Гауптмана Отто Крюгера согнуло, и он сполз по стене, оставив на каменной кладке несколько волокон шерсти от своего добротного кителя. Во лбу, над самой дужкой его съехавших идеально чистых очков, чернело пулевое отверстие.
Маленький вальтер в руке Пьетро ещё дымился, а Шмидт уже рвал из кобуры свой парабеллум. Он успел выдернуть его, успел уже и вскинуть…
И тут поднялся труп.
Мёртвый русский, лежавший в крови у стены, взвился с пола одним движением, и надрезанные путы слетели с его запястий. Кулак ударил Шмидта сбоку, в ухо, и удар был такой, что майору почудилось, будто он разом оглох на всю правую сторону. Пол качнулся и прыгнул навстречу. Шмидт упал, ещё силясь довернуть ствол и нажать на спуск, но русский всем весом придавил его руку к каменному полу, и в запястье что‑то хрустнуло. Пальцы разжались сами, а один из них, неловко завернувшийся за спусковую скобу, хрустнул. Руку пронзило адской болью.
