Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

— Жгут помогает?

— Жгут Эсмарха останавливает кровотечение полностью. Если наложен правильно и вовремя, человек доживает до санбата.

— Жгут есть у каждого бойца?

Пауза. Фридеман переглянулся с Хрулёвым. Короткий взгляд, быстрый, неловкий.

— Нет, товарищ Сталин. Жгут положен в санитарной сумке санинструктора. Один на отделение. У рядового бойца индивидуальный перевязочный пакет.

— Пакетом артерию не зажмёшь.

— Нет.

Сергей посмотрел на Хрулёва.

— Почему жгут не у каждого?

Хрулёв был готов к вопросу. Интендант, он знал номенклатуру снабжения наизусть.

— Жгут Эсмарха резиновый, длина полтора метра. На армию мирного времени требуется порядка двух миллионов штук, по одному на бойца. Резина дефицитная, производство ограничено. При мобилизации потребность вырастает вчетверо. Промышленность не справляется.

— А если не резиновый?

Хрулёв замялся. Открыл рот, закрыл. Посмотрел на Фридемана.

— Матерчатый жгут-закрутка, — подсказал Фридеман. — Тканевая лента с палочкой. Менее удобен, но работает. Делается из брезента, из любой плотной ткани. Производство проще, резина не нужна.

— Вот. Разработать простой жгут-закрутку. Брезент, палочка, инструкция на одну страницу с картинками. Выпуск на швейных фабриках, не на резиновых заводах. Каждому бойцу по одному жгуту, носить в кармане гимнастёрки или на поясе. Срок, Андрей Васильевич?

Хрулёв считал в уме. Пауза. Губы шевельнулись беззвучно.

— Если швейные фабрики, если простая конструкция… К февралю можно обеспечить действующую армию. К лету, при мобилизации, всех.

— К февралю действующую. Дальше нарастите. И индивидуальных пакетов по два на бойца, не по одному. Товарищ Фридеман, напишите инструкцию по наложению жгута для рядового состава. Простую, чтобы понял человек с тремя классами образования.

— Напишу.

— И включить в программу боевой подготовки. Каждый боец должен уметь наложить жгут себе и товарищу. Отработать на учениях, как стрельбу.

Фридеман сделал пометку в блокноте. Руки твёрдые, почерк ровный. Врач, который годами просил и не получал, теперь получал сразу и много.

— Товарищ Найдёнов.

Начальник Управления связи РККА выпрямился. Его Сергей уже знал по польской операции: сорок один час без связи, потом жёсткий разбор, потом приказ исправить. Найдёнов исправлял.

— Связь танков с пехотой. Рация есть не на каждом танке. Как командир пехотного взвода передаст танку, что впереди противотанковое орудие?

Найдёнов ответил не сразу. Помолчал. Челюсть напряглась.

— Сейчас, никак. Танк глухой. Командир пехоты может бежать рядом и стучать по броне, но в бою это нереально. Флажковая сигнализация, но танкист в бою не смотрит на флажки.

— Ракеты?

— Сигнальные ракеты видны. Красная, зелёная, белая. Но нет единой системы. В каждой части свои условные сигналы, и те не отработаны.

— Разработайте единую систему. Простую, на всю армию. Красная ракета означает одно, зелёная другое. Напечатать таблицу, раздать каждому командиру взвода и каждому командиру танка. Одна страница, чтобы в планшет влезала. Срок неделя.

— Понял.

— И ракетниц добавить. Сколько сейчас на роту?

— Одна у командира роты.

— Мало. Каждому командиру взвода. Передайте в ГАУ, пусть увеличат выпуск.

Сергей закрыл папку. Четверо ждали. В комнате тихо, только тиканье часов на стене, мерное, как метроном.

— Вопросы?

Карбышев поднял руку. Жест профессорский, странный для комбрига.

— Товарищ Сталин. Печки, жгуты, ракеты. Это всё мелочи. По отдельности каждая не стоит разговора в этом кабинете. Почему вы занимаетесь этим сами?

Карбышев спрашивал ровно, без дрожи в голосе. Смотрел прямо, не отводя взгляд. Преподаватель, привыкший задавать вопросы.

— Потому что мелочи убивают, Дмитрий Михайлович. Солдат замёрз в окопе и не смог стрелять, когда пошла атака. Раненый истёк кровью, потому что санинструктор был в другом конце траншеи. Танк напоролся на пушку, потому что пехота не смогла предупредить. Каждый случай по отдельности, мелочь. Тысячи таких случаев, катастрофа.

Помолчал.

— Большие вопросы решают генералы. Сколько дивизий, куда наступать, где строить заводы. Но войну выигрывают не генералы. Войну выигрывает солдат, у которого есть патроны, жгут в кармане и печка в окопе. Моя работа, чтобы у него это было.

Карбышев помолчал. Кивнул медленно. Не согласился и не возразил, просто принял к сведению.

— Всё. Сроки я назвал. Доклады мне лично, через Поскрёбышева.

Встали, вышли. Стулья скрипнули, шаги затихли в коридоре. Последним шёл Хрулёв, задержался у двери.

— Товарищ Сталин.

— Да?

— Жгуты и пакеты это миллионы единиц. Ткань, производственные мощности, логистика. Наркомат лёгкой промышленности будет упираться, у них план.

— Я поговорю с наркомом.

— И ещё. Если каждому бойцу по два пакета и жгут, нужно менять норму укладки вещмешка. Там всё рассчитано по весу и объёму.

— Пересчитайте. Что-то можно убрать?

Хрулёв подумал.

— Противогаз. Семь кило с сумкой. В современной войне химию применяют редко.

— Противогаз оставить. Не знаем, что противник применит. Но посмотрите, что можно облегчить. Неделя на предложения.

— Понял.

Хрулёв вышел. Дверь закрылась тихо.

Сергей остался один. За окном темнело, ноябрьский вечер, ранние сумерки. Холод просачивался сквозь щели, температура в кабинете упала. На столе лежала папка с четырьмя листами: печки, жгуты, ракеты, пакеты. Четыре мелочи из сотни, которые нужно решить до лета сорок первого.

Глава 18

8 ноября 1939 года. Москва, Ближняя дача

Яков приехал без предупреждения.

Власик доложил в половине шестого: «Яков Иосифович у ворот, без звонка, один». Сергей отложил кошкинскую докладную (трансмиссия А-34, четвёртая страница из двенадцати, подчёркнутая красным в трёх местах) и сказал: пусть войдёт.

Шаги в коридоре. Не те, что помнил по прошлому году: тогда Яков ходил тихо, бочком, как человек, привыкший занимать поменьше места. Сейчас шёл ровно, размеренно. Армейский шаг.

Дверь открылась.

Он изменился. Не повзрослел (повзрослел он ещё до Халхин-Гола), а затвердел. Лицо обветренное, скулы резче, загар ещё не сошёл до конца, хотя два месяца в Москве. На левом плече, под гимнастёркой, угадывался бинт: не свежий, старый, привычный, из тех, что носят, пока не заживёт окончательно.

— Здравствуй, — сказал Сергей.

— Здравствуй, отец.

Слово далось ему не легко и не тяжело. Просто далось. Год назад он не мог его произнести; полгода назад написал в письме. Теперь сказал вслух, и оно прозвучало буднично, как должно.

Сели напротив друг друга. Сергей не предложил чаю: Яков не любил чай при разговоре, предпочитал потом, когда главное сказано. Мелочь, которую Сергей запомнил.

— Плечо?

Яков тронул левое, машинально.

— Осколок. Мелкий, вышел сам. Заживает.

— Болит?

— Когда сыро. Терпимо.

Не жаловался и не бравировал. Констатировал, как Лыков на Кубинке: болит, терпимо; работает, нормально.

— Рассказывай.

Яков помолчал. Собирался не с мыслями, а с порядком. Привычка корректировщика: сначала координаты, потом цель, потом результат.

— Батарея отработала нормально. Три месяца без срывов. Сто четырнадцать огневых задач, из них двенадцать по вызову пехоты. Точность: процент попаданий в первом залпе — сорок два. В среднем на корректировку — три минуты.

— Это хорошо или плохо?

— Средне. У лучших батарей — пятьдесят пять процентов. У худших — тридцать. Мы посередине.

Не приукрасил. Мог бы сказать «хорошо», Сергей не проверил бы. Но Яков, вернувшийся с войны, научился той штуке, которой не учат ни в училищах, ни в семье: говорить как есть. Степь, японские танки и сержант Степан Петров сделали то, чего не смогли три года отцовства настоящего Сталина и три года ненастоящего.