Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей

— Наверное, — сказал Краснов.

Гаврилов повернул голову. Посмотрел на него коротко.

— Не наверное.

Встал. Взял стакан. Пошёл куда-то — к другой стене, к другим людям. Краснов смотрел ему вслед.

Рита тронула его за руку.

— Кто это?

— Мастер. Гаврилов.

— Он тебя хвалил?

— По-своему.

Рита посмотрела в ту сторону, куда ушёл Гаврилов. Потом обратно.

— Понятно, — сказала она. Она умела не требовать объяснений — это было в ней точное.

Колян наконец взял гитару и начал что-то играть — громко, не очень в лад, но с душой. Зал оживился. Белла Марковна покачала головой — не осуждающе, скорее одобрительно. Стала отбивать ритм пальцем по колену.

— В Одессе так пели, — сказала она. — Только лучше.

— Мама, — сказала Рита.

— Что мама. Я говорю как есть.

Краснов улыбнулся — не потому что смешно, просто так. Белла Марковна увидела и кивнула ему серьёзно, будто он сказал что-то правильное.

Около одиннадцати начали расходиться. Белла Марковна сказала, что устала — говорила это тоном, не допускающим возражений, хотя никто и не возражал. Рита пошла её провожать. Краснов вышел следом — надел пальто в коридоре, подождал, пока они попрощаются с несколькими людьми.

На улице было холодно и тихо. Снег лежал плотный, декабрьский, скрипел под ногами. Белла Марковна взяла Риту под руку — «чтобы не скользить, а не потому что старая», — и они пошли к остановке. Краснов шёл рядом.

У остановки Белла Марковна повернулась к нему.

— Витя, — сказала она. Она называла его Витей с первого визита, без спроса, и он не возражал.

— Да.

— Ты хороший. — Она сказала это коротко, как говорят констатацию. — Я не сразу поняла, но теперь поняла.

— Спасибо, Белла Марковна.

— Не за что. — Она повернулась к Рите. — Пошли, замёрзнем.

Они уехали. Краснов стоял на остановке ещё немного, смотрел на хвост троллейбуса. Потом пошёл обратно — не в красный уголок, домой. Домой — уже привычное слово для новой комнаты.

Он шёл через заводской двор. Снег скрипел. Завод работал — в третьем корпусе светились окна, слышался далёкий ритм прессов. Краснов шёл и смотрел на эти огни.

Он думал о том, что Белла Марковна сказала «я не сразу поняла, но теперь поняла». Это было точно: она смотрела на него три месяца, с первого знакомства, и три месяца что-то решала. Теперь решила. Это было её принятие — не тёплое, не торжественное, просто констатация. «Ты хороший». Для Беллы Марковны это было достаточно.

Он поднялся на пятый этаж. Открыл комнату. Не зажигая света — луна через окно давала достаточно — прошёл к подоконнику, сел.

За окном был завод. Огни, трубы, силуэты корпусов на фоне чёрного неба. Снег отражал лунный свет, двор был светлым, почти дневным.

Краснов смотрел на завод и думал.

Три года. Почти три года — с того марта, когда он проснулся в общаге и потолок был жёлтый. Четвёртый разряд, три рацпредложения, техбюро. Петухов, Архипыч, Серёга, Колян. Гаврилов, который только что сказал «не наверное». Зайцев, который год назад смотрел на него и думал что-то своё. Фомин, который поставил подпись на рацпредложении и смотрел так, как смотрят на человека, которого начинают понимать иначе.

Рита, которая уехала на троллейбусе с матерью и скоро вернётся — не сегодня, но скоро, потому что так оно шло.

Он думал о заводе. О том, каким он его видел три года назад — огромным, сломанным, с люфтом в суппорте и резцом, заточенным неправильно. И о том, каким видел сейчас. Внешне — тот же. Корпуса, трубы, конвейер. Но внутри — что-то изменилось. Не сильно. Незначительно. Но измеримо — если мерить правильными инструментами.

Одно рацпредложение изменило режим СОЖ на одном участке. Это маленько. Один правильно заточенный резец в руках Коляна — тоже маленько. Серёга Мельников, который теперь сам затачивает и сам проверяет шероховатость, — маленько. Справка с коэффициентом корреляции в папке технологического отдела — маленько.

Маленько, маленько, маленько.

Он думал о том, что большое складывается из маленького. Не сразу. Медленно. Но если делать правильно каждый раз — складывается. Это он знал из Германии. Немцы называли это Kontinuität — непрерывность. Не героические рывки, не гениальные озарения. Просто каждый день правильно. Год за годом.

У него оставалось семь лет.

Он достал из кармана листок бумаги. Сложенный вчетверо, исписанный — план. Не написанный, в голове. Он просто держал листок в руке, чистый, и думал.

Пятый разряд — в следующем году, как сказал Гаврилов. С пятым разрядом — заявка на мастера участка, это следующий шаг. С должностью мастера — другие возможности: влиять на операционные карты по всему участку, а не только на своём станке. Предлагать изменения в технологию через официальный канал, не через обход к Зайцеву.

Это 1981-й, если всё идёт правильно. Три года на следующий этап.

Потом — дальше. До Женевы ещё пять лет от 1981-го. Он знал, что к тому времени надо уметь влиять на качество сборки в масштабе всего завода. Не одного участка, не одного цеха. Завода. Для этого нужна другая позиция. Какая — он ещё не знал точно. Но знал, что она будет, если делать правильно.

Он положил чистый листок на подоконник. Не написал ничего. Не нужно — всё это было в голове, прочно, без бумаги.

За окном завод светился в декабрьской ночи. Тихо. Только снег и огни.

Краснов смотрел на завод долго.

Потом подумал: три года позади. Семь впереди. Начали — он говорил себе это в первый понедельник, когда очнулся и потолок был жёлтый. Говорил в конце мая, когда зачеркнул букву «Р» на листе. Говорил в декабре 1978-го, глядя на план цеха из кабинета заводоуправления.

Теперь — другое слово.

Идём.

Он встал. Снял пальто, повесил на крючок. Лёг. Белый потолок, лунный свет в окне.

Снаружи был завод, ночь, декабрь, 1979-й год.

Всё шло.

Глава 21

Экзамен назначили на третье января.

Это было странное время для экзамена — первые рабочие дни после праздников, люди ещё не вернулись в ритм, в цеху было тихо и немного сонно. Краснов подозревал, что Гаврилов специально выбрал такое время: меньше зрителей, меньше разговоров. Мастер умел делать вещи аккуратно.

Гаврилов ушёл на пенсию через четыре года — Краснов это знал заранее, как знал многое. Пока мастер был здесь, и экзамен был его последним подарком: не нужно было ни о чём договариваться, ни к кому идти. Просто — «в следующем году на пятый», и всё устроилось само.

Комиссия та же, что на четвёртый. Председатель — пожилой кадровик, узнал Краснова, кивнул. Контрольная деталь на этот раз была другой: втулка со сложным профилем внутреннего канала, несколько сопряжённых поверхностей с разными допусками, на одном из участков — резьба. Для пятого разряда — правильно. Не показуха, настоящая задача.

Краснов читал чертёж четыре минуты. Думал о последовательности — с какого конца начинать, как выставить заготовку, чтобы не перезажимать. Потом подошёл к станку.

Этот станок он не знал — 16К20, другой серии, чем его рабочий. Более новый, жёсткий, с меньшим люфтом. Хороший станок. Он покачал суппорт, прогнал вхолостую. Послушал.

Начал.

Сложность была в переходе между двумя поверхностями разного диаметра — там был галтель с радиусом полтора миллиметра, и его надо было сделать чисто, без ступеньки и без заусенца. Краснов менял резцы дважды — на галтели другой инструмент, чем на цилиндрической поверхности. Терял время на замену, но это было правильнее, чем делать одним резцом с компромиссом.

Деталь он снял через двадцать восемь минут. Норматив — сорок пять.

Промерил сам, не дожидаясь комиссии. Всё в допуске. Галтель чистый. Резьба — пройдёт калибром без вопросов.

Подал председателю.

Комиссия мерила долго — дольше, чем на четвёртый. Не потому что сомневались, Краснов это чувствовал. Просто смотрели внимательно, потому что было на что смотреть.