Сырьевой рубль в моменте оказался идеальным активом, идеальным убежищем для капитала. К доллару имелись вопросы. Это, конечно, столп мировой экономики, вот только госдолг США в начале 1995 года уже дорос до 7,8 триллионов долларов, превысив 100% от ВВП, что само по себе тревожный звоночек, поскольку до этого подобные показатели Америка демонстрировала только во время Второй Мировой Войны.
Сначала иракская война, потом социальные программы Дукакиса, ставка на высокотехнологичное — и естественно очень дорогое — вооружение, цикл высоких ставок в конце 1980-х, дурацкая авантюра вокруг Ирана — всё это задрало планку госдолга до уже пугающих величин. Дукакис когда-то шёл на выборы, обещая прикрутить краник сумасшедших трат, но вместо этого стал тратить — ну как водится в таких случаях — ещё больше. Учётная ставка ФРС к 1995 году съехала до 4,5% и продолжала худеть на 0,25 примерно раз в полгода, что позволяло рефинансировать долг и спокойно продолжать взращивать госдолг. И даже то, что в 1994 году правительство только процентов заплатило на 480 миллиардов, или примерно треть от всего госбюджета, находящегося на уровне 1,5 триллиона долларов, никого не смущало. Пока не бахнуло.
Ну а золото, как второй потенциально надёжный актив, было очень дорого, и его было просто мало на рынке. Мы его не продавали, забирали большую часть африканского золота по бартеру. Золотая ОПЕК работала над удержанием цены, которая последние 3 года болталась на уровне 1,5к за тройскую унцию. И, может быть, биржевые игроки и хотели бы вложиться в золото в такой момент, вот только на рынке в свободной продаже имелось оно только в «бумажном виде». А «бумажное золото» — это прекрасно, но только не тогда, когда эмитировавший его банк сам находится на грани банкротства, ведь в этом случае «бумажное золото» превращается в тыкву так же просто, как и другие ценные бумаги.
И получилось, что здесь и сейчас сырьевой рубль, который сохранял ценность в отрыве от доллара, от биржи, вообще от всего, в чью надёжность за 6 лет трейдеры уже более-менее поверили и которая была проверена парой-тройкой явно срежиссированных «набегов» — мы их более-менее выдержали, сумев выдать всем желающим затребованные ресурсные позиции, пусть и с некоторыми проволочками по причине неотработанности системы, но в целом успешно — выглядел самым надёжным активом в мире. Плюс всем было понятно, что даже если все биржи мира рухнут, если доллар перестанет существовать как валюта, если существующий прямо сейчас капитализм умрёт — СССР останется в этом бушующем океане самым надёжным островом. Просто потому что мы от финансового рынка зависим в наименьшей степени. Ну ладно, какие-нибудь дикари из дебрей Амазонии зависят ещё меньше, но с них просто взять нечего.
Плюс тут ещё вот такой момент: во время кризиса не легко бывает найти залог, под который можно взять кредит. Если говорить более широко, то в кризисе деньги делятся на: твои деньги, деньги, которые ты можешь взять в кредит, и деньги, которые ты должен выплатить по обязательствам. Если у тебя есть 100 долларов и ты должен 100 долларов, то в «высшей лиге» никто не будет отдавать вот так сразу все имеющиеся средства, потому что ты останешься ни с чем. Нет, вместо этого на 100 долларов купят акций и облигаций, под них возьмут кредит, и с кредита выплатят долг. И получится, что ты остаёшься и с активом, и с долгом, который можно потом рефинансировать. В момент падения рынка под эти самые акции и облигации тебе не дадут кредит, потому что дураков нет, кто знает, сколько завтра будут стоить эти самые ценные бумаги? А под сырьевой рубль кредит дадут, потому что его стоимость понятна и прогнозируема.
В итоге в течение месяца после начала всеобщей паники сырьевых рублей было выкуплено на 180 миллиардов — из них, правда, где-то четверть наши собственные средства, но будем считать, что таким образом мы показали остальной толпе, в какую сторону нужно бежать — долларов. Почему 180? Потому что больше не было. Вся совокупная эмиссия СР за все года составляла 200 ярдов. Именно столько теоретически СССР мог покрыть в том случае, если все инвесторы дружно ломанутся «обналичивать» СР непосредственно экспортными сырьевыми товарами. Ну, то есть это не значит, что у нас на складах лежало товара на 200 ярдов. Запас первой очереди составлял только порядка 20 миллиардов в сумме, но ведь была ещё и добыча, и умные люди подсчитали, что порог, который осилит СССР, если вдруг все встанут в очередь за товаром, составляет именно 200 миллиардов долларов, или примерно 200 миллионов СР.
Так вот, капиталисты побежали за нашими ценными бумагами не потому, что инвесторы дружно так уверовали в коммунизм, а потому что лучшего инструмента спасения не нашлось. Опять же, далеко не вся эта сумма была выкуплена на бирже. Что-то пошло как внебиржевые покупки, чтобы не привлекать внимание. Что-то было заплачено под длинные контракты или бартер на местах. Но всё равно объём притока капитала не мог не поразить воображение.
Понедельник 9 февраля открылся уже полноценным кризисом в Европе. Журналисты за выходные успели хорошенько «прогреть» народ апокалиптическими прогнозами, и население потянулось снимать вклады. Это не было классическим «набегом», каким его любят показывать голливудские режиссёры, когда вкладчики дерутся за место в очереди к кассе, но поток наличности из самых мелких региональных учреждений стал заметен буквально сразу.
Биржи «покраснели», но это не было обвалом. Азиатские компании вытаскивали ликвидность откуда только можно. Рынок «прогнозировал» возможность падения, и на этих ощущениях, как на самосбывающемся проклятии, котировки понемногу ползли вниз. А потом, неожиданно и без каких-то публичных объявлений, 11 февраля облигации Crédit Lyonnais обвалились в цене на 20%, на столько же показав рост доходности. А это на секундочку один из трёх крупнейших банков Франции и проблемы такого гиганта являются не совсем уж плохим сигналом для рынка. Crédit Lyonnais стал первым западным банком — просто для понимания масштабов, — который в 1971 году открыл отделение в Москве. Тут же последовало заявление финансовых властей Франции о том, что банку помогут с ликвидностью, что деньги есть и не нужно переживать. Как водится, после таких слов переживать все вокруг стали в два раза сильнее. Если уж системообразующий госбанк требует поддержки, то игроков поменьше может легко просто смыть.
В эти же дни в срочном порядке было собрано совещание представителей центробанков ЕС, где обсуждались меры поддержки финансовых систем союза, и эти меры тоже выглядели некоторым образом «пожарными». Впрочем, какие меры? Что могли такого экстренного сделать те же англичане или шведы, которые уже сидели на «подсосе МВФ». Чуть лучше была ситуация у французов, бельгийцев, голландцев. Относительно прилично себя чувствовали — хотя тоже с оговорками — западные немцы… Но Бонн в одно рыло спасти всю Европу очевидно не мог, поэтому… Впрочем, о последствиях этой импотенции ещё будет дальше.
Первыми же реально видимыми жертвами пришедшего в Европу кризиса стали скандинавы. Что логично: они ещё не до конца отошли от кризиса лопнувшего пузыря недвижимости в 1990–1992 годах. Та же Швеция только-только во второй половине 1994 года начала показывать робкий восстановительный рост, в первую очередь благодаря расширению кооперации с Советским Союзом… И тут их накрыло. Накрыло первыми просто потому, что, в отличие от той же Франции, лишних денег, чтобы поддержать свою банковскую систему, у Стокгольма не имелось вообще нисколько, а выдавать срочные кредиты стране, которая за последние пять лет показала суммарный рост ВВП в −2%, желающих просто не нашлось, нет таких дураков. Ну и население, уже пережившее подобное совсем недавно, отреагировало максимально нервно. Вот здесь «набег на банки» выглядел уже почти по-киношному, и не скажешь, что в этом участвовали традиционно спокойные и уравновешенные скандинавы. А дальше банки посыпались подобно костяшкам домино один за другим.
