Патримоний святого Петра (СИ) - Чайка Дмитрий

С третьего этажа кто-то сонно выругался и посоветовал пекарю провалиться к Плутону вместе со своей бедой. Немного погодя тот же, но уже более осмысленный голос посоветовал провалиться в Инфернум, прямо в объятия к Сатане.

Марк, спавший чутко, выглянул первым.

— Что стряслось? — спросил он зевая. — Печь развалилась?

— Хуже, господин, — Феодор нервно комкал в руках подол туники. — Хлеба поставить не можем. Тесто не тесто, зерно не зерно.

— И что не так с зерном? — поднял бровь Марк.

— Оно… не такое, — развел руками управляющий. — Я его в жернова пустил, а там не мука, а дрянь какая-то. Тесто липнет, как смола, не поднимается, да и хрустит на зубах, будто песку туда намешали. Три замеса испортили.

Тит спал тяжело, хмельным, беспамятным сном, но, услышав слова «тесто не поднялось» вышел в коридор, держась за стенку. В глазах его понемногу появлялась осмысленность. Марцелла всполошилась, зажгла лампу, запричитала было, но Марк остановил ее одним взглядом.

— Отец, — потряс он старика за плечо. — Отец, в себя приди. Беда у нас. Двести хлебов к рассвету нужны, а зерно пришло такое, что никто в толк взять не может, что с ним делать.

— Чего? Какое зерно? — Тит с трудом разлепил опухшие веки.

— Помоги, хозяин, сделай милость, — робко подал голос Феодор. — Мука как будто с песком выходит, тесто не держится. Всю голову сломали, да вот к тебе пришли. Больше не к кому.

Тит долго молчал, тер лицо ладонями, будто пытался стереть с него неделю пьяного угара.

— Может, полба? — спросил Тит, махнув матери рукой. Та принесла кувшин поски, и Тит припал к нему, выпив чуть не половину. — А зерно-то само видел? Не с колоском ли еще, в скорлупке?

— Так и есть, господин, — закивал Феодор. — Смесь пшеницы и полбы. В оболочках зерна, будто орешки. У нас мастера полбу раз пять за жизнь и видели. Ты сам знаешь, из Африки только пшеницу везут. Полба больше на кашу идет, да Галльским легионам на хлеб.

— Ну вот тебе и весь песок, — Тит сплюнул, с трудом переставляя негнущиеся ноги. — Дурьи вы головы, полбу не мелют в оболочке. Она не как пшеница голая, что от колоса сама отваливается. Полбу на гумне обмолотили только, а зернышко в своей скорлупке так и осталось. Оттого она и хранится хорошо, не плесневеет по дороге. А в жернова так пихать — все равно что орехи со скорлупой на муку молоть.

— Да что же делать, хозяин? — растерялся Феодор. — Выручай!

— Вот олухи! — Тит зигзагами пошел к лестнице, отталкиваясь от стен. — Мало колотушек от отцов получили. Пойдем, покажу, пока вы весь запас не испортили.

В пекарне старый мастер первым делом велел натаскать зерна к печи, туда, где уже разожгли огонь.

— Рассыпать тонким слоем, — командовал трезвеющий на глазах Тит, — да ворошить время от времени, чтоб не подгорело. Пусть погреется, но не жарится. Скорлупка от тепла хрупкой станет, отставать начнет.

— А если пересушить? — спросил Марк.

— Пересушишь — хлеб горчить будет, — пояснил Тит.

Пока зерно грелось у пода, Тит отправил подмастерье за старой деревянной ступой, что без дела валялась в углу вместе с окованным железом пестом. Марк и не подозревал, что в хозяйстве такое вообще есть.

— Этой штукой я в детстве полбу для каши толок, пока отец мой пекарней заправлял, — пояснил Тит, засыпая в ступу первую порцию прогретого зерна. — Не молоть, а толочь полегоньку, чтобы скорлупу сбить. Смотри, как делаю.

Работа пошла медленно и муторно. Отсеянную полову по указке Тита провеивали на широком лотке, подбрасывая вверх. Легкую шелуху уносил ветер, а тяжелое зерно падало обратно на холстину. Его толкли, просеивали, снова толкли, но с каждой партией на сите оставалось все меньше жестких плёнок, а внизу — все больше чистого зерна.

— Вот теперь и под жернова можно, — удовлетворенно кивнул Тит, зачерпнув горсть очищенного зерна и пропустив сквозь пальцы. — И мука пойдет ровная, без соринки, и тесто поднимется как надо. Полбу мять долго не след, и месить нужно нежнее. Хлеб из нее выйдет плотный и темный. Такой солдаты пекут.

К тому времени, когда над Субурой забрезжили серые предрассветные лучи, первая партия ровного, ноздреватого хлеба уже отправилась в печь.

— Ну, — Тит вытер руки о фартук и с вызовом посмотрел на сына, — доволен моей работой, господин распорядитель?

— Доволен, отец, — ответил Марк. — Тут лучше тебя никого нет. Ты мне только скажи, почему пекарню бросил? Видишь, что тут творится без тебя? Зерно негодное приняли, с полбой работать никто не умеет. Еще немного, и все прахом пойдет.

— Я? Бросил? — растерялся Тит и глупо захлопал глазами. — Да не бросил я… Думал…

— Феодор! — скомандовал Марк. —. Ко мне больше не лезь. Я завтра уезжаю, все дела с хозяином Титом решай. Видишь? Мне до него как до неба.

— Да, господин, — Феодор едва скрыл зевоту. Он сегодня почти не спал.

На следующее утро Марк сел на знакомую уже кобылку и поехал в Тусцию. Нечего разъяренному начальству глаза мозолить. Да и отец без него в себя придет. Марк отдал проклятое седло в переделку, приспособив к нему нечто, похожее на стремена. Так ехать стало куда легче. Даже спина, вынужденная балансировать, теперь почти не болела. Марк привык к мерному ходу своей коняшки.

На месте он оказался уже через два дня. Он, несколько телег и приличных размеров стадо. Десяток коров и столько же волов. Гнали следом и двух молодых бычков. Их пустят на племя. Вол лишен плотских радостей. Он нужен только для работы.

— Однако! — крякнул Марк, увидев чудо природной фортификации.

Гора, где стояли старые Фалерии, не слишком высока, но ее склоны совершенно отвесны, как будто их ровняли киркой. С трех сторон она окружена ручьями, а наверх ведет узкая тропа, которую и дорогой не назвать. На вершине уже копошилось тридцать монахов, выбравших для себя уединение деревенской жизни. Они поставили длинный сарай, в котором все вместе и поселились. Руководил ими отец Доминик, бодрый мужчина лет сорока с прокаленным солнцем лицом. По какой-то странной причине он так и не снял солдатский платок, из чего Марк сделал вывод, что отец настоятель весьма непрост. Такой носят, чтобы доспех шею не натирал. И если этот дядька выжил и сохранил здоровье, воспринимать его нужно исключительно всерьез. Впрочем, на платок никакого внимания здесь не обращали. Униформы у монахов еще нет. Они носят грубые хитоны, подпоясанные веревками

— Диспенсатор Марк? — склонил голову настоятель. — Архидьякон Целестин сказал, ты поможешь устроить нам монастырь.

— Благослови, святой отец, — поклонился Марк. — Устроим так, что все бесы взвоют. Лет за пять храм построим, библиотеку и кельи для братьев. Только тебе тяжко придется.

— Я трудов не боюсь, — монах смотрел удивительно светлым взглядом, весьма необычным для профессионального душегуба.

— Тут две деревушки колонов, — показал в сторону Марк. — Придется их в чувство привести.

— Это я могу, — улыбнулся отец-настоятель, и Марк вдруг успокоился. Этот сможет.

— Архидьякон сказал, у тебя толковые мысли есть, как хозяйство обустроить, — испытующе посмотрел старый солдат.

— Есть, — кивнул Марк. — Сначала найдем здешнего вилика. Он расскажет, какая тут земля и под чем. Сможешь ли ты, святой отец, сделать так, чтобы здесь, как в легионе стало? Полный порядок и справедливость. Чтобы тот, кто трудится, получил положенное, чтобы лентяй получил вразумление, а тот, кто немощен — еду и кров.

— Я всю жизнь об этом мечтал, — совершенно серьезно посмотрел на него монах. — Чтобы люди по божьим заповедям жили. Честно трудились, молились господу и любили ближних.

— Тебе понадобится крепкая палка, — захохотал Марк.

— Я же бывший примицерий (1), — непонимающе посмотрел на него монах. — Я с ней не расстаюсь. Как иначе вразумить лентяев?

— А если я пришлю людей из города? — встрепенулся Марк.

— Горожанин — дерьмовый солдат, — поморщился настоятель. — Он ленив, избалован и слаб. Скулит на марше, как побитая шлюха, зато грабить идет первым. Но, если нужно, пришли немного. Я постараюсь унять искушение гнева. Приму это, как еще одно испытание от господа.