И Аркадий рассказал, как их бригада ездила по левому берегу – выступали в тыловых госпиталях, при артиллерийских частях, на перевалочных пунктах. Везде, где только удавалось собрать бойцов.
Передвигались на полуторке. В кузове – реквизит, костюмы, инструменты, нехитрый скарб и сама бригада. Ехали от одного места к другому, порой по целому дню тряслись по проселочным дорогам.
На одном из переездов Виолетте Сергеевне вдруг стало дурно. Замутило так, что она поспешила отойти подальше от машины, в неглубокую балочку у дороги. Аркадий пошёл следом – поддержать, воды принести.
И тут со стороны Волги накатил моторный гул. Сперва никто особенно не насторожился. Самолёты над степью ходили постоянно, но то были свои. Но гул быстро нарастал, и вскоре из‑за облаков вывалился немецкий самолёт. Накрыл тенью, стал низко заходить.
Первая очередь легла вдоль обочины. А потом пыль фонтанчиками побежала к полуторке, очередь прошила кузов. Кто‑то успел спрыгнуть, кто‑то бросился от машины в степь. Самолёт же пронёсся над дорогой, лёг в разворот и пошёл на второй заход.
Аркадий, сам не помня как, повалил Виолетту на дно овражка и накрыл собой.
А потом послышался взрыв. Ударило так, что земля под ними вздрогнула. Несколько секунд Аркадий слышал только звон в ушах. Когда все стихло и они, наконец, поднялись, полуторки уже не было. На дороге горел искорёженный остов, а вокруг лежали коллеги, на которых Аркадий после первого быстрого взгляда старался не смотреть.
Все, кто остался у машины, погибли – и артисты, и шофёр дядя Костя.
– Вот так, товарищ Сотников, – тихо закончил Аркадий. – Если бы Виолетте Сергеевне тогда не стало плохо, мы бы оба остались возле машины. Выходит, её нездоровье нас и спасло.
– А сейчас она как?
– Жива. В Саратов вернулась. Только прихварывает последнее время, бледна. – Он вздохнул, но через секунду уже снова оживился. – Она вас помнит, между прочим. После вашего выступления в госпитале мы весь вечер обсуждали. Я даже приревновал тогда немного, каюсь.
Я слушал его и видел перед глазами ту прекрасную певицу с невероятным голосом и то, как она пела «Синий платочек».
– Ладно, журналист. Задавай свои вопросы, – перевел я тему. – Только скорей, а то меня новый ротный на КП вызывает.
* * *
Когда стемнело, мы всей группой пошли ходом сообщения на ротный командный пункт.
Шли гуськом, пригибаясь еще больше в тех местах, где кромка осыпалась. Я всё гадал, кого успели поставить вместо Иваненко. Прошлый ротный был нормальный мужик, хотелось надеяться, что и новый будет под стать, хотя, учитывая голод в командирских кадрах, поставить могли кого угодно.
Блиндаж ротного был тем же самым, уцелел, несмотря на смерть командира. Врезан в склон оврага и перекрыт бревнами в три наката. У входа нас встретил часовой с мосинкой, с примкнутым к стволу штыком. Нырнул внутрь и доложил. Снова показался:
– Заходите.
Я отвёл брезентовый полог, шагнул внутрь и уже набрал воздуха для доклада, да слова застряли в горле.
За дощатым столом над картой сидел молодой лейтенант. Я в одну секунду отметил про себя: похудел, конечно, но крепок в плечах остался, только ранней седины в висках прибавилось, которой прежде я не замечал. Возле стенки стояла палка‑костыль с резной ручкой.
Потапов.
Михаил Андреевич Потапов собственной персоной.
– Товарищ лейтенант… – начал я было по уставу, но на этом весь устав и закончился. – Андреич! Живой!
Я подскочил к нему, он с кряхтением встал.
– Алексей! – только и выговорил он и первым сгреб меня в охапку.
Обнялись как старинные друзья. Я отстранился и оглядел его внимательнее. Он стоял без посторонней помощи, только слегка берёг бок, чуть скривившись. Палка, видно, нужна была при долгой ходьбе. А глаза остались прежними – спокойными и упрямыми, потаповскими.
– Как же вы?.. – Вам же долечиваться… Говорят, комиссовать собирались подчистую. Или врут?
– Собирались, – с подтвердил он. – Но я допёк. Сначала вообще в нестроевые определяли. Я заключение оспорил, добился переосвидетельствования. Доконал врачей так, что они меня, наверное, теперь во сне видят. Хожу вот сам, только бок только после долгой ходьбы ноет, потому и палку таскаю. Повезло мне, велика сейчас нехватка командиров на Сталинградском фронте.
Он кивнул на свою «третью ногу».
– Я ведь обратно к вам просился. В дом. А мне сказали: хватит с тебя, Потапов, у тебя там слишком жарко. И дали вашу роту. Иваненко вот… не уберёгся.
Он замолчал. Я тоже не торопился нарушать эту тишину. Потом Потапов расправил плечи, и вот передо мной снова стоял командир роты.
– Ну, хватит. Становись. И группа твоя пусть заходит.
Блиндаж сразу стал тесным. Кроме меня и Потапова здесь еще были командиры и сержант, которых я даже сразу и не увидел. Не до них было. А теперь вошли Алия, Гришка, Саян и выстроились у стены. Следом протиснулся Аркадий с фотоаппаратом, пристроился в углу и пока молчал.
Потапов взял со стола первый лист.
– Приказ по дивизии, – произнёс он уже совсем другим, официальным голосом. – За отличие в боях и высокое снайперское мастерство младшему сержанту Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание «сержант».
Он положил приказ на стол, но садиться не стал. Вместо этого взял второй лист, расправил его и на этот раз посмотрел на меня уже без улыбки.
– Это ещё не всё.
– Приказ войскам Сталинградского фронта. От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.
В блиндаже стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в гильзе‑лампе.
Потапов ещё раз посмотрел в бумагу.
– Сотников лично уничтожил свыше семидесяти солдат и офицеров противника, в том числе одиннадцать подготовленных снайперов. Неоднократно выполнял специальные задания командования в расположении противника. Организовал подготовку молодых снайперов, передавал им боевой опыт и обеспечил подготовку снайперских кадров для частей армии.
Потапов опустил лист.
Я всё ещё стоял смирно, пытаясь уложить услышанное в голове. Сержант. Орден Красного Знамени. Слова были понятные, знакомые, только почему‑то никак не хотели связываться со мной.
Потапов достал из полевой сумки небольшой футляр и открыл его. В жёлтом свете лампы блеснула красная эмаль.
– Сержант Сотников, выйти из строя.
Я шагнул к нему, и ноги чуть дрогнули.
Потапов приложил орден к левой стороне моей гимнастёрки, проколол ткань острием карандаша и изнутри навернул гайку. Возился неторопливо, стараясь посадить награду ровно. Только когда закончил, я заметил, что пальцы у него подрагивают.
Он отступил на шаг, оглядел свою работу и, наконец, кивнул.
– Вот теперь порядок. Носи, Лёша. Заслужил.
И тут меня всё‑таки пробрало. Я хотел ответить как положено, громко и твёрдо, а сперва пришлось сглотнуть – горло вдруг перехватило. Но все же гаркнул:
– Служу Советскому Союзу!
Вышло так, что с верхнего наката посыпалась земля.
– Минуточку! – встрепенулся Аркадий. – Товарищ сержант, стойте так. Орден чуть к свету, пожалуйста.
Он уже возился с фотоаппаратом, примеряясь ко мне. Потапов встал рядом и застыл в рукопожатии. С другой стороны сгрудилась наша снайперская троица.
Аркадий взял нас в «прицел». Полыхнула вспышка.
Странное дело –блиндаж словно бы украшал не только сам орден, хотя в свете лампы красная эмаль и вправду смотрелась драгоценностью. Грело другое: впервые за обе мои жизни то, что я делал, признали вот так – вслух, при всех своих, приказом. Не просто кто‑то пожал руку, не просто сказал «молодец». Выходило, что всё это было нужно не только тем, кого я успел прикрыть, вытащить из‑под огня или довести живым до своих. Нужно всей армии.
