Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор

Она напряглась, представляя все это.

— Это будет больно?

— Это будет отвратительно. Она будет мешать, натирать, бесить. В ней придется спать, есть, молиться. Запрещено широко улыбаться, кричать, плакать — любое резкое движение мимических мышц сведет работу к нулю. Лицо должно стать неподвижным.

Я не сгущал краски. В моем времени компрессионное белье творило чудеса с ожоговыми, но здесь мне предстояло собрать аналог из шелка, пропитанного каучуком, и тонких стальных пластин, обшитых бархатом. Сложная задача по сопромату, но решаемая.

— Это ад, Ваше Высочество. Добровольная тюрьма для лица.

— Я выдержу, — упрямо заявила она. — Если это цена за то, что вы нарисовали.

— Это цена за то, чтобы шрам стал линией, а не оврагом. Линию можно вписать в узор. Овраг — нет.

— Делайте. Я готова носить хоть кандалы.

Передо мной стоял солдат, подписывающийся на самоубийственную миссию. Никаких вопросов о гарантиях, только вера в меня — человека, ставшего архитектором ее беды.

Взгляд Екатерины вернулся к столу. На белом листе была нарисована женщина-воин. Валькирия с золотой вязью на лице — то ли боевая раскраска, то ли татуировка древних королев. В этом образе была сила, тайна, наверное, даже угроза.

Она увидела шанс вернуться в свет хищницей, носящей шрамы как медали за отвагу. Увидела, как склоняются головы, замолкают сплетни, она буквально слышала восхищенный, испуганный шепот.

Ужас, сковывавший ее с момента аварии, треснул.

Я рассматривал ее лицо, живо представляя все эти мысли.

Екатерина повернулась ко мне. Глаза, распахнутые до предела, горели лихорадочным огнем. Дикий коктейль благодарности, истерики и возбуждения человека, которого только что сняли с эшафота.

Ей требовалась разрядка, эдакое физическое подтверждение того, что кошмар отступил, что она жива, что она — плоть и кровь, а не монстр.

Импульс сработал быстрее мысли. Она бросилась вперед.

Я от неожиданности не успел ничего сообразить. Да и не ожидаешь от такой женщины таких поступков.

Удар. Она именно врезалась в меня, как тонущий врезается в обломок мачты. Рывок за шею, хриплый выдох. Искалеченная щека вжалась в мое плечо, пачкая рубаху слезами и сукровицей.

— Спасибо… — горячее дыхание обожгло кожу шеи. — Спасибо, Григорий…

Голова поднялась.

Лица — в опасной, интимной близости. Расширенные зрачки, отражающие пламя свечей. Рваные края раны, грубо стянутые черным шелком — так близко, что видно каждый узел.

Резкое, порывистое движение.

Губы.

Сложно назвать это поцелуем, скорее скрепление союза на краю пропасти, истерическая разрядка после смертельного боя.

Я был в ступоре. Руки инстинктивно держали ее за плечи, я боялся причинить боль или окончательно свалить ситуацию в безумие.

Она целовала так, словно пыталась перекачать в меня часть своей боли.

Эх, Толя, ты в объятиях сестры Императора. Мог ли ты еще вчера подумать о таком? А какие проблемы принесет этот ее порыв? Я даже думать об этом не хочу. Не сейчас.

Глава 12

Она отшатнулась от меня так резко, словно коснулась раскаленного металла.

Слышалось ее прерывистое дыхание. Два шага разделяли безродного мастера и Великую княжну, сестру Императора. Мы заступили за флажки, на территорию смертельного риска, причем моя голова слетела бы с плахи первой.

Облик княжны менялся стремительно. Лихорадочный блеск в глазах потух. Судорожно проведя рукой по растрепавшимся волосам, она одернула складки траурного платья. Передо мной снова возвышалась прежняя властная и неуязвимая Екатерина Павловна.

— Довольно эмоций, мастер, — произнесла она почти без эмоций. — Эскиз меня… излишне взволновал. Слишком неожиданно… после всего случившегося. Забудьте.

Вот так, Толя. Никаких извинений или объяснений, прозвучал жесткий приказ вымарать последние несколько секунд из своей памяти.

С облегчением склонив голову, я сделал шаг назад.

Ну вот и чудненько. Внутреннее оцепенение начало спадать. Губу закатай, Толя. В фавориты никто не тащит. Дама просто на нервах. Сработал как чудотворная икона: приложилась с отчаяния, и слава Богу. Роман с Романовой гарантирует подарочный шелковый шнурок на шею от ее сановного братца. Играем по хозяйским правилам: барин просто мимо проходил.

— Разумеется, Ваше Императорское Высочество, — отозвался я с почтительностью. — Эмоции лишь портят ювелирную пайку.

Выждав паузу, я перевел тему.

— Ваше Высочество, Прежде чем начать все это, придется уладить одну досадную помеху.

Екатерина напряглась. Пальцы дернулись к изуродованной щеке, однако на полпути волевым усилием сжались в кулак.

— О чем вы? — в ее голосе прошмыгнула подозрительность.

— При осмотре через линзу, — я заговорил размеренно, словно врач перед оглашением диагноза, — обнаружилась неприятная деталь, в глубине раны. Доктор Беверлей работал спешно спасая вашу жизнь. И пропустил крошечный осколок стекла.

Глаза княжны расширились от испуга.

— Стекло? Вы уверены? Беверлей говорил о полной чистоте раны.

— Оптика выявляет скрытое, Ваше Высочество. Осколок сидит глубоко. Оставим его — неминуемо начнется воспаление. Ткань вздуется, пойдет краснота, и весь грандиозный замысел сломается. На воспаленную кожу золотой каркас не посадить. Требуется извлечение.

— Так достаньте, — приказала она, резко опускаясь на край обтянутой зеленым штофом кушетки. — Прямо сейчас. Вы же мастер, у вас полно всяких… как их там называют ювелиры?

Ради спасения своего нового лица она жаждала терпеть боль немедленно. Тянуть время было для нее физически невыносимо.

Я покачал головой.

— Выказываете неповиновение? — вздернулся острый подбородок.

— Демонстрирую благоразумие, — ответил я. — Моя вотчина — мертвый металл и холодный камень. В живой плоти легко повредить что-то или занести заразу. Здесь требуется рука лекаря. Придется звать доктора Беверлея.

— Не хочу, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь к стене. — Хватит с меня чужих взглядов на мое уродство.

Царственное самолюбие категорически отказывалось демонстрировать слабость кому-либо еще.

— Ваше Высочество, — я смягчил тон. — Беверлей застал вас в более худшем состоянии. Для врача вы прежде всего сложный медицинский случай. Пусть закончит свою часть, иначе я не смогу начать свою. Гнилой фундамент не выдержит красивого фасада.

Все же она сумасбродка. Но приступать к созданию маски поверх грязной раны я категорически отказываюсь. Уязвленная гордость княжны отчаянно сопротивлялась неизбежному.

— Хорошо, — выдохнула она наконец с бессильной досадой. — Зовите.

Минут через пять после отправки лакея дверь бесшумно отворилась, пропуская доктора Беверлея. Наш старый знакомец, участник тайного консилиума у Николя Текели и спаситель моей шкуры от стилета, выглядел скверно. Темные круги под глазами красноречиво свидетельствовали о бессонных ночах у постели августейшей пациентки; криво сидящий сюртук довершал картину глубокого упадка сил.

Отвесив короткий, усталый поклон отвернувшейся к стене Екатерине Павловне, врач приблизился ко мне.

— Звали? — спросил он вполголоса. — Что стряслось? Воспаление? Пару часов назад все было абсолютно спокойно.

— Швы безупречны, Фома Фомич, — отозвался я столь же тихо. — Вы сотворили настоящее чудо. Проблема в другом. Нашлась одна лишняя деталь.

Хирург напряженно нахмурился:

— Какая еще деталь?

— Осколок стекла. В верхней трети рубца. Сидит глубоко.

Усталая бледность на лице Беверлея сменилась пепельной серостью. Любой другой эскулап его статуса немедленно взорвался бы тирадой о собственной непогрешимости, однако он промолчал. Мы были знакомы достаточно хорошо: мои слова всегда опирались на железобетонные факты.

— Осколок… — прошептал он, протирая очки дрожащими пальцами. — Дьявол. Я вычистил эту рану, Григорий. Промывал точно по вашей науке. Клянусь, там было абсолютно чисто!