Я вздохнул и посмотрел на свое привычное убежище — ту самую лавку под старой липой. Она была свободна. Кажется, даже голуби меня узнали. Один, толстый и сизый, с наглой рыжей отметиной на крыле, скосил на меня глаз и курлыкнул, словно спрашивая: «Ну что, опять выгнали?».
— Опять, брат, — буркнул я, усаживаясь на нагретое дерево. — Женщины строят красоту, а мужчины ждут. Таков закон природы.
Я достал из кармана свой потрепанный блокнот и открыл чистую страницу.
Карандаш привычно лег в руку.
Дизель.
Мысль о нем не давала покоя. Она зудела где-то на подкорке, как заноза. Я закрыл глаза, восстанавливая в памяти чертежи из прошлой жизни. Двигатель Рудольфа Дизеля. Точнее, его потомки, доведенные до ума. Здесь, в девятнадцатом веке, с нашими допусками и материалами, современный высокооборотистый мотор не построить. Лопнет и рассыпется.
А вот тихоходный, большой, судовой дизель… Тот, что делает сто оборотов в минуту, но тянет как стадо мамонтов.
Я начал набрасывать контур цилиндра.
Степень сжатия. Это камень преткновения. В бензиновом моторе сжимают смесь, и она взрывается от искры. В дизеле сжимают чистый воздух. Сильно сжимают. До двадцати, а то и тридцати атмосфер. Воздух раскаляется от сжатия до температуры плавления свинца. И в этот момент туда впрыскивается топливо.
Я нарисовал поршень. Длинноходный и массивный. Чугун. Наш уральский чугун с добавками, которые мы с Архипом научились варить, должен выдержать. Но стенки цилиндра придется делать толстыми. Сантиметра три, не меньше.
Главная проблема — топливный насос. ТНВД. Плунжерная пара. Там зазоры должны быть в микроны. Как это сделать на станках, которые мы собрали из г*вна и палок?
Притирка. Только ручная притирка. Долгими зимними вечерами, с алмазной пастой, которую еще предстоит где-то достать.
Я увлекся. Время перестало существовать. Я чертил форсунку, пытаясь придумать, как заменить прецизионную иглу клапаном, который можно выточить на токарном станке. Может, использовать принцип насос-форсунки? Ударный привод?
— Месье Воронов?
Я вздрогнул, выныривая из мира поршней и шатунов.
Надо мной стояла мадам Дюбуа. Она сияла. Нет, не так. Она излучала свет, как новенький маяк. Её прическа немного растрепалась, на щеке было пятно от мела, но вид у неё был победителя.
Я глянул на часы. Полтора часа. Рекорд. В прошлый раз я просидел здесь почти три, успев пересчитать всех ворон в округе.
— Готово? — спросил я, вставая и пряча блокнот.
— Готово? — переспросила она с возмущением. — Месье, разве можно сказать «готово» про Мону Лизу? Это шедевр! Это триумф! Это достойно Парижа, Вены, да что там — самого Петербурга!
Дверь салона открылась, и на крыльцо вышла Аня.
На ней было её обычное дорожное платье — все то же простое и практичное. Но лицо…
Она светилась. Глаза блестели так, словно она только что выиграла в лотерею или запустила ракету в космос. Щеки раскраснелись. Она сбежала по ступенькам — легкая, стремительная, и я понял: платье действительно удалось. Женщина не может так сиять, если на ней надето что-то посредственное.
Мадам Дюбуа вынесла следом огромный чехол из плотной белой ткани, похожий на саван для рояля.
— Осторожнее! — кудахтала она. — Не помните! Кружево живое, оно дышит!
Аня приняла чехол бережно, как ребенка.
— Сколько? — спросил я, доставая бумажник.
Мадам назвала сумму. Цифра была внушительной — на эти деньги можно было купить пару хороших рабочих лошадей или полтора десятка повозок угля. Но я не торговался.
Я отсчитал ассигнации, добавил сверху еще две сотенных.
— Это за скорость, мадам. И за то, что моя невеста улыбается так, будто съела солнце.
Француженка расплылась в улыбке, ловко пряча деньги в декольте.
— О, месье Воронов! Вы настоящий кавалер! Если бы все мужчины понимали, что счастье женщины измеряется метрами брюссельского кружева, мир был бы идеален!
— Идем? — Аня взяла меня под руку свободной рукой.
Мы двинулись по улице. Она несла чехол перед собой, стараясь, чтобы он не касался даже её собственного платья.
— Почему так быстро? — спросил я.
— Потому что это оно, Андрей. Сразу. Как только надели. Ничего не пришлось подкалывать, ушивать или менять. Оно село как вторая кожа. Мадам Дюбуа чуть не разрыдалась от умиления. Сказала, что у меня «фигура, созданная Богом для шелка».
— Я ей это говорил еще месяц назад, — хмыкнул я. — Бесплатно.
Мы прошли квартал.
Вдруг Аня остановилась. Прямо посреди тротуара, заставив какого-то купчика шарахнуться в сторону.
— Андрей, — сказала она тихо.
— Что? Чехол тяжелый? Давай я…
Она не дала мне договорить. Она просто шагнула ко мне, привстала на цыпочки и, не обращая внимания на чехол, который уперся мне в живот, поцеловала.
Прямо на улице. Днем. В девятнадцатом чопорном веке.
Это был не скромный поцелуй невесты. Это был поцелуй женщины, которая счастлива до одури и которой плевать на весь мир. Длинный, нежный и сладкий. У меня перехватило дыхание. Я почувствовал вкус её губ, запах её духов и то, как колотится её сердце.
Где-то рядом крякнул прохожий.
— Ишь ты! — донеслось до меня. — Срамота-то какая!
Скрипнула телега.
— Во дают! — присвистнул какой-то малец.
Я открыл глаза, когда Аня отстранилась. Щеки у меня пылали. Я, Андрей Воронов, который в прошлой жизни видел такое, от чего краснели бы портовые грузчики, который здесь прошел через кровь, тиф и тайгу… я стоял посреди улицы, красный как гимназист-переросток.
Аня смеялась. Тихо и заливисто, глядя на мое смущенное лицо.
— Что, страшно, инженер? — шепнула она, и в глазах её прыгали чертики. — Привыкай, муж. Через четыре дня я буду целовать тебя в соборе. Перед всем городом. Перед губернатором, перед дядей, перед Богом. И мне будет всё равно, кто там что крякает.
Она подмигнула.
— Ты, кажется, хотел скандала? Ты его получишь. Мы будем самой скандальной и самой счастливой парой в этой губернии.
Я выдохнул, чувствуя, как смущение уступает место какой-то бесшабашной радости.
— Ты сумасшедшая, Анна Сергеевна.
— А ты женишься на мне. Значит, ты вдвойне сумасшедший.
— Согласен. — Я крепче перехватил её руку.
— Идем. Нас ждут великие дела. И галоши.
— И дизель, — добавила она, кивнув на мой карман, где лежал блокнот. — Ты ведь его рисовал, пока сидел под липой?
— Откуда ты…
— У тебя грифель на пальце. И вид такой… задумчиво-механический. Ты всегда так выглядишь, когда придумываешь, как заставить железо работать за человека.
Мы шли дальше по улице. Прохожие оборачивались. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то улыбался. Но нам было плевать. Мы были в своем коконе. Два счастливых безумца, которые собираются перевернуть этот мир вверх дном, построить империю на болоте и при этом успевают любить друг друга так, что искры летят.
Вечером, в конторе Степана, мы зажгли керосиновую лампу. Теплый, ровный свет залил комнату, отбрасывая мягкие тени по углам.
Аня открыла платяной шкаф. Он был пуст и вычищен до скрипа специально для этого момента.
Она повесила чехол внутрь. Расправила ткань. Провела рукой по белой поверхности, словно гладила невидимое животное.
— Всё, — сказала она тихо, закрывая дверцы. Ключ в замке повернулся с мягким щелчком.
Она повернулась ко мне. Её лицо было спокойным и серьезным.
— Теперь я готова, Андрей. И к войне и к миру. И даже к балу… И к жизни. С тобой.
Глава 13
За два дня до того, как мне предстояло надеть фрак и пообещать перед алтарем любить и беречь Анну до гробовой доски, я тащил ящик, который весил как хороший мешок с цементом. Внутри позвякивало стекло, а от полированного дерева исходил едва уловимый, но такой родной мне запах углеводородов.
Степан семенил рядом, прижимая к груди пухлую кожаную папку так, словно там лежали не скучные земельные отводы и патенты, а ключи от рая. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. В этой папке покоилось юридическое обоснование нашей монополии на свет.
