Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Вот только татарские стрелы в этой новой эпохе были уже не столь пугающим оружием. Триста шагов — максимальная дистанция, на которую можно было прицельно послать стрелу, да и то лишь из действительно добротного, тугого лука. А таких луков у крымчаков оставалось не так уж и много: ремесло забывалось, а их производство по-прежнему было делом крайне сложным и дорогостоящим. К тому же, это расстояние теперь с лихвой, да еще и с убойным запасом, покрывалось слаженными выстрелами из наших штуцеров.

Именно поэтому в каждом пехотном каре, в каждой нашей выстроенной «манипуле», сейчас скрывались особые отряды метких стрелков, вооруженных новейшими винтовками. Их главная задача — хладнокровно и методично выбивать всю крымско-татарскую элиту, мурз и беков, лишая орду управления. Как только падут командиры, рядовые воины дрогнут и быстро побегут: кто-то бросится сдаваться, а остальные кинутся прочь, спасая свои жизни.

Но для того, чтобы они не разбежались безнаказанно во все стороны, мне и нужны были быстрые, безжалостные калмыки. Мне совершенно не улыбалась перспектива того, что бескрайнее Дикое поле внезапно наполнится десятками мелких, обозленных татарских отрядов, перешедших к партизанщине.

Они могли бы окончательно перерезать наши линии снабжения, которые и без того изрядно хромали. И это несмотря на то, что графа Чернышева я искренне считал большой умницей. Да, он совершенно не годился в полевые командиры, но зато оказался если не гением, то исключительно талантливым интендантом и логистом. Эту сложнейшую, жизненно важную нишу в войсках он, похоже, закрывал просто безупречно.

— Начинайте наступление! — сказал я, когда уже был в башне одной из крепостей и приготовился к зрелищу.

— Ваше величество! — закричал генерал Ласси, наблюдающий за движением нашей несокрушимой силы. — Смотрите в трубу!

Голос его был перевозбужденным. Что там? Неужели Менгли повел вперед русских людей? Или прямо у нас на глазах их начинают убивать? Резко протянул руку, в которую тут же была вложена зрительная труба. Приложил к глазу…

От автора:

«Радист князя Московского» — необычное бояръаниме. Радиоинженер попадает в Россию 19 века, где правят телепаты. Но радио убивает монополию на дальнюю передачу данных! https://author.today/work/592578

Глава 12

Перекоп.

18 июня 1725 года.

Я смотрел в зрительную трубу и думал — неторопливо, взвешивая каждую мысль. Хорошо ли то, что я вижу? Или всё же нужно было разгромить крымских татар в поле, не давая им этого выбора?

В сопровождении двух всадников — и я не удивлюсь, если это были люди, близкие к уже бывшему хану, причём бывшему теперь не только в должности, но и в жизни, — вели коня. Так вот в их сопровождении в седле «сидел», скорее к нему привязанный, был человек без головы. Как они умудрились привязать его так, что тело лишь немного покачивалось из стороны в сторону, но не вываливалось, — ума не приложу. Шли они довольно бойко.

— Ваше Величество, — произнёс генерал-лейтенант Ласси, — выходит, они сами убили своего хана. Отрубили голову?

Я промолчал. Всё и без того было видно. Почему-то зачесалась шея. А меня вот так, случись похожая ситуация, могли бы? Хотело верить, что нет. Но история знает много удивительных историй, от которых шея может чесаться еще сильнее, до непрекращающегося зуда.

— Останавливайте войска. Пусть стоят на занятых позициях, — приказал я. — Быть готовым вступить в бой.

— Но, Ваше Величество, мы можем разгромить их сейчас, — возразил генерал-лейтенант. — Они слабы.

Я даже не взглянул в его сторону. Он мыслит оперативно — что ж, это его дело. И конечно, в моменте мы разгромим татар. Но в стратегическом плане происходящее перед нами стоит дороже любой победы в поле.

Поражение может не сломить, а закалить, воспитать на своем примере новые поколения, которые будут крайне агрессивны. И мы тогда получим проблему, сродни Северного Кавказа в следующем веке. Мне партизанщина не нужна.

Я не стал объяснять. Сам факт убийства собственного правителя ставил перед каждым крымско-татарским воином мучительный выбор. Те, кто уйдёт в Османскую империю, чтобы продолжать оттуда борьбу, придут туда без добычи, без авторитета, с клеймом предателей — и пусть Порта разоряется на содержании таких союзников.

А то, что Османская империя уже не та, что прежде, — что её экономическая мощь трещит по швам, — это тоже следует держать в уме. Хотя и не преувеличивать такой фактор. Как-никак, но Османская империя, хромая, ползая, но продержалась вплоть конца Первой мировой войны. Здесь слишком много неочевидных на первый взгляд вещей, которые складываются в одну картину. Нужна аналитика. Может найду своим аудиторским подходом, куда ударить турок еще до того, как сойдутся армии на поле боя. Но для этого не желательно вступать в войну тотчас.

Скоро коня с обезглавленным телом хана изловили. Увели прочь. Я даже подумаю, как это обыграть, чтобы была польза и пропаганда справедливого и честного русского присутствия в Крыму.

— Что там происходит? — спросил я, наблюдая неочевидное в лагере врага.

Внутри крымско-татарского лагеря началась возня. Скоро послышались даже огнестрельные выстрелы. Кто-то стрелял в кого-то из луков. Кто-то бежал.

— Кавалерии — охватить с флангов неприятеля, замкнуть окружение. Основным силам подойти на дистанцию выстрела и стоять. Не стрелять. Только если кто-то будет прорываться — преследовать и уничтожать, — распорядился я.

Еще час, не меньше, стояла пыль столбом в том направлении, где были турки. Я до хруста сжимал кулаки. Если бы они убивали православных?.. Я верил в то, что прикажу убивать даже мирных татар в Крыму, хотя их общество было необычайно милитаризировано. И не было не военных семей. Скорее армяне, евреи, готы, греки… вот они имели мирные профессии, а татары воители, но теперь с приставкой «бывшие».

Вскоре из лагеря неприятеля потянулась вереница — без конвоя, без охраны. Русские люди. Мужики, бабы, дети. Коровы, козы, телеги с награбленным добром — всё это медленно двигалось в сторону крепости. Кто-то там, внутри, правильно рассудил: прежде чем просить пощады или выдвигать условия, нужно было сделать жест доброй воли.

Не знаю, была ли это идеология, которую я вбивал в своих воинов, или слова мои действительно дошли до каждого сердца — но русских людей встречали с объятиями. Показалось, что даже в сторону была отброшена сословность. Офицеры обнимались с истощенными и обреченными людьми, бывшими в плену, но теперь свободные.

Радостно, шумно, как встречают родственников, которых только что вырвали из рук людоловов. Потому что так оно и было.

Прошло ещё три часа.

Большое войско крымских татар стояло в полном окружении. Отряды, пытавшиеся прорваться, настигала кавалерия, чаще иррегуляры, которые были за оцеплением — и уничтожала. Дважды вперёд выходили парламентёры с белыми знаками. Я не пожелал с ними говорить. Точнее — не совсем так. Поговорить можно. Но лишь для того, чтобы выслушать мою волю — волю их нового государя. Не свои условия, не торг, не просьбы. Только мою волю. Их спрашивали:

— Собираетесь ли вы полностью покориться воле русского императора? Во всем! Отдать свое имущество, присягнуть ему…

Они не хотели. Видимо, некоторое время думали, что я смягчу позицию. Но как сказали бы французы: «с пуркуа»? Как русские сказали бы на это, думаю каждый русский человек догадается. И русская речь куда как основательнее передает смысл моего посыла.

Когда начало смеркаться, тот, кто ещё как-то пытался держать в руках эту растерянную толпу, наконец направился к крепости. С повинной головой. Пешком. А это уже знак покорности, да такой, что ладно, я решил принять.

Через час… Если бы не холодная выдержка, Гнев сожрал бы меня без остатка. Моя рука сама тянулась к эфесу тяжелой шпаги, чтобы одним ударом зарубить человека, стоящего сейчас передо мной на коленях.