Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

Папка у меня в руках лежит. Я её приготовил. Я её к двенадцатому году вынесу на стол государя. Дальше — государь будет принимать решение. Дальше — Чрезвычайное присутствие будет работать. Дальше — я свою часть сделаю. Но эта моя часть уже не в выборе, что делать, а только в исполнении. У меня сегодня вечером выбор кончился.

Это было то, что я в моей советской жизни наблюдал у пожилых командующих. У них в крупные моменты не было торжества. У них была старческая усталость. Я их не понимал, я думал, что они какие-то холодные. Сейчас я понял. Они не холодные. У них в крупные моменты усталость такая, что на торжество у них сил не хватает.

Я в эту ночь спал тяжело. Татьяна Ивановна мне снилась коротко, она сидела рядом со мной на кухне и молчала. Я тоже молчал.

Это было хорошо.

Мищенко приехал в Петербург седьмого мая.

Он телеграфировал мне с Москвы, что прибудет в шесть вечера на Николаевский. Я встречать его не пошёл — у меня в этот вечер был запланированный обед с государем у меня дома, и сорвать его я не мог. Я Артемия послал на вокзал с короткой запиской: «Павел Иванович. Дождись у меня дома в кабинете. Я к восьми буду. Гродеков».

Государь у меня пробыл с шести до без четверти восемь. У нас с ним этот обед был запланирован две недели, я его не отменил, потому что Мищенко мог подождать два часа, а государь нет. Государь у меня был в своей частной форме — серый сюртук, без всяких регалий, в сопровождении одного граф Граббе, который во время обеда ждал в передней. Мы с государем пили чай в моей малой столовой, обсуждали неприбыльные дела: бюджет, Думу, дела на КВЖД (у государя пришла отчёт от Алексеева о состоянии дел в Маньчжурии, в которой Алексеев продолжал быть наместником, и я по этому отчёту делал государю частные замечания), несколько частных дел по обычным петербургским посредничествам.

Перед уходом государь у меня в передней сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос частный.

— Слушаю, Государь.

— Я Вас в апреле прошлого года просил быть рядом со Столыпиным. С тех пор уже год. Я Вам благодарен. Я хочу Вам сказать одну вещь, которую я Вам в кабинетных встречах раньше не говорил, а сейчас скажу.

— Слушаю.

— Я в моих сорока годах за последний год впервые почувствовал, что у меня в жизни есть человек, к которому я хочу прийти с любым своим тяжёлым моментом, и который меня поймёт. Раньше у меня такого человека не было. У меня была мать, и я её люблю, но мать меня понимает с материнским пониманием, не государственным. У меня была жена, и я её люблю, но жена меня понимает с женским пониманием, не государственным. У меня был Витте, и я о нём с благодарностью думаю. У меня были разные служащие. Но того человека, который меня понимает с государственным и человеческим пониманием одновременно, у меня не было до Вас.

Я долго смотрел на государя.

— Государь.

— Я Вам это говорю не для того, чтобы Вас обязать. Я Вам это говорю просто.

— Я Вам отвечу. Я Вам в этом году тоже это почувствовал. У меня в шестом году с Витте было одно. У меня с Лениным — другое. У меня с Кондратенко — третье. У меня с Куропаткиным — четвёртое. У меня в этих отношениях у меня было всё, кроме того, что у меня сегодня с Вами. У меня с Вами теперь — человеческая близость, при которой государственная часть в обиходе не мешает, а помогает.

— Это и есть, что я Вам говорю.

— Спасибо, Государь.

— Не за что.

Мы пожали руки. Государь обнял меня за плечи. Это в нашем с ним ритуале было новое.

Он уехал. Я постоял в передней. Артемий молча подошёл, помог мне снять домашний халат, в котором я государя принимал, и подал сюртук.

— Артемий.

— Слушаю.

— Мищенко наверху?

— У Вас в кабинете. Сидит с восьми минут седьмого.

— Я к нему сейчас.

— Слушаюсь.

Я поднялся к себе в кабинет.

Мищенко сидел в кресле у окна. Он за прошедшие четыре года, что я его не видел, постарел. У него в волосах появилась седина. У него лицо немного похудело. Но осанка осталась прежняя: прямая, с офицерской привычкой держать плечи.

Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Павел Иванович.

Мы обнялись. Не пожали руки, а обнялись. Это было у нас впервые, по образцу того, как я в шестом году обнял Селиванова на хабаровском вокзале. У меня с Мищенко за восемь лет переписки и тайной работы сложилась та степень доверия, какая у меня раньше складывалась только в очных встречах.

— Сядьте, Павел Иванович. У меня для Вас чай готов.

— Спасибо.

Артемий внёс самовар. Поставил на маленький столик у окна.

Мищенко выложил на мой большой стол толстую кожаную папку, перевязанную ремнями. Развязал. Открыл. Внутри было около ста пятидесяти страниц, разделённых на семь разделов.

— Николай Иванович. Я Вам по обзору покажу сегодня. Подробно займёмся завтра.

— Покажите.

Мищенко начал.

Я слушал. Я делал пометки в маленьком блокноте.

Семь разделов. Первый — корейские концессии, с подробными счётами по «Восточно-азиатскому промышленному товариществу» (фирма-прикрытие Безобразовского круга), с поимёнными переводами на швейцарские счета Кирилла и Бориса Владимировичей в семидесяти двух случаях за период с тысяча девятьсот первого по тысяча девятьсот пятый год. Сумма: четыреста двадцать тысяч рублей. Второй раздел — Хайлар и Манчжурия, с агентурными донесениями о встречах представителей великокняжеского круга с японскими и французскими резидентами в годы перед войной и во время войны. Третий раздел — КВЖД, с примерами растрат при строительстве веток в Гирин и Чанчунь, при которых через «комиссионные» расходы в карман шло около шестидесяти тысяч рублей за каждую ветку. Четвёртый раздел — морские заказы Алексея Александровича, с примерами взяток от французских верфей «Forges et Chantiers» по поставкам броненосцев «Цесаревич» и «Баян», в которых великий князь Алексей Александрович получил в качестве «комиссии» восемьдесят и сорок тысяч франков соответственно. Пятый раздел — связи Андрея Владимировича с английскими дипломатическими кругами через парижского посредника, с тремя задокументированными переводами на «парижский» счёт Андрея в сорок восьмом году тысяча девятьсот десятого. Шестой раздел — Николай Николаевич Младший, с собранными материалами о его монархической оппозиции (он не был замешан в финансах, но он был замешан в кулуарных интригах вокруг трона, и об этом было собрано отдельно как «политическая фронда»). Седьмой раздел — Сандро (Александр Михайлович) с указанием, что у него есть несколько мелких следов в финансовых делах, но что он, по моим сведениям, готов был бы пойти на сотрудничество со следствием, если ему такое предложение будет сделано.

Я слушал до полуночи.

Мищенко закончил.

— Это всё, Николай Иванович. Сто пятьдесят страниц с приложениями в копиях документов.

Я долго молчал.

— Павел Иванович.

— Слушаю.

— Спасибо. Восемь лет работы. У Вас в этой папке лежит то, чего у меня не было до сих пор. У меня были выписки и слухи. У Вас — документы и поимённый учёт.

— Это, Николай Иванович, штабная работа. Только в гражданской форме.

— Это работа, какую в государстве дельную делает один человек в десять лет.

— Это столько, сколько я мог.

Мы помолчали.

— Павел Иванович. Я Вашу папку завтра возьму в обработку. С Вами вместе сегодня выдыхаемся.

— Согласен. У меня тут ещё одна частная просьба.

— Слушаю.

— Я бы хотел в Петербурге остаться с Вами до конца этого года. Я в КВЖД уже устал. У меня двое сыновей дома, в Хабаровске, оба растут без меня. Я хочу с ними поработать побольше. Я Вам в Петербурге буду помогать в обработке материалов, и в подаче государю, если потребуется. После этого я бы хотел в Хабаровск с семьёй.

Я долго смотрел на Мищенко.

— Павел Иванович. Я Вам это разрешу. Я Вас в Петербурге до конца одиннадцатого держу. С декабря Вы у меня в распоряжении, в Хабаровск едете. Селиванов Вас в Хабаровске устроит на любое место, какое Вам по душе. Я ему сегодня же напишу.