Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Бдительный, сволочь. Я дышал через нос, не шевелясь, а выдох отводил от проёма, к стене. На морозе пар виден на просвет.

Потом я услышал, как немец повернул и пошёл назад, вверх по лестнице, и шаги его затихли где-то в левом крыле третьего этажа. Вот и всё. Теперь я знаю, где пост.

Убивать их я пока не собирался. Можно было попробовать снять по-тихому, но утром придёт смена, найдёт своих, и лёжка засветится. А значит, задача предстояла еще сложнее — убрать караул следовало непосредственно перед работой. Перед самым выстрелом. Такого я еще не делал. Что ж… всё когда-то бывает в первый раз. А сейчас нужно было выбрать позицию и пути отхода. Когда рассветет, изучить сектор стрельбы, по возможности, и конкретные места, где может появиться цель. Крыльцо, куда я нацелюсь.

Лангенау-младшего я никогда не видел, но портрет его у меня был. Словесный, конечно — Андрюшка описал его ярко и по-своему, и описание это я запомнил.

«Высокий он, дядя Лёша, и прямой, как жердь. А голову держит, будто ему на неё корону надели, и уронить никак нельзя, ценное. И глядит на всех сверху вниз, как цапля на лягушек, кого бы сожрать. Только цапля-то хоть птица, а этот…»

Цапля. По погонам обер-лейтенанта я эту цаплю и узнаю.

Я неслышно проскользнул на второй этаж. Немецкие приглушенные голоса были на третьем этаже, надо мной.

Так что я занял не соседнее крыло, а их же, только этажом ниже. Так ближе до них достать, если что, а слышать их я буду через перекрытие.

Подходящий класс нашёлся. Взрывом там разметало парты, перевернуло шкаф, и всё это легло так, что захламило и проход из коридора. Я осмотрел помещение и отметил позиции. Обгорелая парта лежала на боку. Столешница другой застыла чуть наискосок. Любая из них давала упор винтовке из глубины класса.

Я выглянул в окно. В свете луны видно было всё крыльцо дома Лангенау.

Ложную позицию я делать не стал. Я уже сидел внутри занятого немцами здания, никто не сможет предположить, что в доме снайпер. Так что теперь быстро и тихо оборудовал две рабочие позиции и нашел запасной путь отхода — через окно. Придется прыгать в случае чего, но, по счастью, там имелся козырек.

Вроде, все… Можно было устраиваться на ночь. После ночной работы контузия напомнила о себе. Голова снова заболела. Руки чуть дрожали.

Но главное было уберечь ноги. На морозе в неподвижной лёжке ноги первыми принимают удар. Проверить надо портянки обязательно, и я тут же перемотал левую, чуть влажную. Шевелить пальцами каждые несколько минут. И не лежать на голом бетоне. Перевёрнутый шкаф был из дерева, и я забился в него, подстелив еще какое-то тряпье, что нашел в классе.

А перед этим перед проходом между завалами, где только и можно было войти в класс, разложил на полу осколки стекла и куски штукатурки так, чтобы под сапогом они всяко хрустнули. Спать умел чутко, скорее, дремал по десять-пятнадцать минут и просыпался от каждого движения наверху.

А там, этажом выше, под утро заговорили немецкие голоса.

Сталинград,

Береговая линия правого берега Волги

За последние две ночи резко похолодало. Река у берега взялась ледяной коркой, по воде пошла шуга, а к вечеру уже и серые крошёные льдины, и ночные переправы отменили. Раненых, которых должны были увезти на левый берег, оставили под кручей до завтра. А может, и дольше, этого никто не знал.

— Сестричка, — позвал один из раненых Нюру. — А когда нас теперь? На тот берег-то.

Нюра присела рядом, поправила ему шинель.

— Не сегодня, миленький. Волга льдом пошла. Судна и баржи встали. Бронекатер, может, пробьётся. Когда, никто не знает.

— А если не пробьётся?

— Тогда здесь. Здесь тебя прооперируют, не бойся. Не первого.

Она поднялась и крикнула в глубину землянки, где под бревенчатым накатом горели две лампы:

— Лукич! Этого следующим. Готовьте.

Чтобы тяжёлых не таскать лишние метры, новую операционно-перевязочную дивизионного медсанбата устроили здесь же, под кручей, где был сортировочный пункт. Между собой это место всё равно называли просто пунктом. Раньше через него раненые шли дальше. Теперь поток почти вовсе остановился. И новые всё прибывали и прибывали. С утра, после немецкой атаки, их принесли два десятка.

Операционный стол соорудили из снятой двери, уложенной на козлах. Она покачивалась, поэтому под одну ножку подбили обломок кирпича.

Над столом на проволоке висели две керосиновые лампы, но света всё равно не хватало. Жёлтые пятна ложились на рану неровно, руки врача тоже отбрасывали тени. Когда приходилось работать глубоко, Лукич брал третью лампу и держал её почти над плечом хирурга, стараясь не дышать и не заслонять свет.

На примусе кипел металлический стерилизатор. Инструменты проваривали в нём, потом выкладывали на приготовленный лоток из нержавейки. Рядом стояли ведро с кипячёной водой и таз, куда складывали использованные зажимы, ножницы и корнцанги перед тем, как снова загнать их на примус. Окровавленные бинты бросали в отдельное ведро.

Военврач Клюев стоял у стола вторые сутки. Фёдор Матвеевич был немолод, а за эти дни весь оброс седой щетиной. За двое суток он спал в общей сложности часа полтора, урывками по десять минут, и просыпался от того, что Лукич трогал его за плечо. Утром выпил кружку остывшего чая, и это была вся его еда за день. К вечеру Нюра заметила, что пальцы его стали плохо слушаться, и он дважды ронял зажим.

— Эфир, Аннушка, — сказал Клюев, не поднимая головы. — Остался?

— Утром последний израсходовали.

— Новокаин?

Нюра посмотрела на столик:

— Мало. На одну хорошую анестезию не хватит.

Клюев нахмурился.

— Плохо. Давай всё, что можно. Кожу и вокруг раны обколем как следует.

Он посмотрел на бойца, которого Лукич укладывал на стол.

— Предупреди его.

Нюра склонилась к раненому:

— Слушай меня, родненький. Сейчас сделаем уколы вокруг раны. Сначала станет легче. Когда доктор пойдёт глубже, может снова заболеть. Сильно. Кричи, если невмоготу, только уж ногой не дёргай. Лукич будет держать.

— Понял, сестричка. Делайте дело своё.

Клюев ввёл новокаин в несколько точек вокруг раны на бедре, подождал минуту и начал работу. Рассёк края, раскрыл раневой канал, осторожно убирая размозжённые ткани. Сначала боец только тяжело дышал, потом когда хоть как-то обезболенные ткани были пройдены, и он завыл, вцепившись зубами в свёрнутый бинт.

В глубине раны вдруг показалась алая кровь. Она пошла короткими толчками.

— Артерия. Ветвь, — сказал Клюев. — Зажим.

Нюра вложила зажим ему в руку.

Несколько минут Клюев ещё работал. Нюра подавала инструменты, следила за зажимами и по его команде промокала кровь марлевыми тампонами.

— Лигатуру.

Она подала нить. Клюев потянулся за ней, но пальцы прошли мимо. Попробовал ещё раз — и снова не попал. Нюра посмотрела на его руку внимательнее. Пальцы мелко дрожали, Клюев никак не мог ухватить нить.

— Фёдор Матвеевич…

Он поднял голову. Лицо побелело, на лбу выступил холодный пот. Клюев посмотрел на Нюру, но будто не сразу понял, кто перед ним. Хотел что-то сказать, качнулся и схватился рукой за край стола.

Нюра впервые за двое суток испугалась не за раненого.

— Лукич! Подхвати!

Лукич успел прежде, чем Клюев упал. Обхватил его под мышки и помог опуститься на пол, потом вместе с Нюрой перетащил к топчану у стены.

— Ноги выше, — приказала она. — Ящик подложи.

Нюра расстегнула Клюеву ворот. Прижала пальцы к шее. Пульс был частый и слабый. Нюра поднесла к носу ватку с нашатырём.

Он дёрнул головой, закашлялся и открыл глаза.

— Что… Что вы…

— Лежите, Фёдор Матвеевич. Не вставайте.

Клюев попытался приподняться на локте.

— Операция… Там зажимы…

— Зажимы держат, — уложила его Нюра обратно.

— Я должен…

— Вы сейчас к столу подойдёте — да и сами ляжете, — сказала Нюра. — Так что полежите-ка хоть несколько минут.